ТЕМА. ГЛАВНОЕ
Говорить об Иране сегодня — значит говорить о парадоксе. Страна, которую извне уже не раз объявляли обреченной на крах, вновь демонстрирует поразительную устойчивость. За громкими заголовками о народном гневе и неизбежном вторжении скрывается куда более сложная реальность: игра внутренних балансов, прагматизм силовиков, неудачные попытки внешнего управления протестом и трезвый расчет региональных держав, которые вовсе не жаждут войны. Чтобы понять суть происходящего, стоит отвлечься от медийного шума и прислушаться к мнению тех, кто глубоко погружен в иранские реалии.
Начало: базарный гнев и его искусственная мутация
Любое серьезное потрясение в современном Иране выходит не из подполья, а с базарной площади. Это аксиома. Новейшая волна недовольства также зародилась в торговой среде, возмущенной экономической политикой властей и обвалом национальной валюты.
«Верховный руководитель Ирана Аятолла Али Хаменеи сказал, что народ прав. Он поддержал этих торговцев. Сейчас Раиси то же самое сказал. Тут же сняли директора Центробанка... и назначили нового», — отмечает востоковед Каринэ Геворкян.
Эта реакция — не признак слабости, а первый, рефлекторный ход системы, стремящейся сбить температуру. Признавая экономическую правоту людей и жертвуя «стрелочником», власть пытается отсечь бытовое, а потому потенциально самое массовое, недовольство от политического.
Однако едва этот маневр был сделан, ситуацию попытались кардинально перезагрусить извне.
«Дальше пошли вот эти внедренные группы боевиков, плюс медиа-атака, естественно, и фабрика ботов, которая работала из разных западных стран», — говорит эксперт.
Цель была ясна: гибридизировать протест, превратить мирные шествия в кровавый хаос, создать видимость начала конца режима. Но у этого сценария, столь успешного в других местах, в Иране обнаружилась фатальная ахиллесова пята — полное отсутствие легитимной альтернативы. Фигура, на которую делали ставку западные кураторы — наследный принц Реза Пехлеви, — оказалась абсолютно неконкурентоспособной.
«Реза Пехлеви... настолько презираемый даже среди эмигрантской… фигура, что это крайне неудачная была фигура», — констатирует Геворкян.
Мало того, даже враждебная теократии эмиграция демонстрирует парадоксальный, но глубинный патриотизм. Эксперт напоминает:
«Многие представители той же самой эмиграции запрашивали у иранских властей право отправить своих сыновей воевать за свободу Ирана. Это при том, что они ненавидят айятолл».
Эта готовность защищать родину даже от ненавистного режима оказалась непреодолимым барьером для создания послушного «правительства в изгнании».
Молчание провинций: почему не взорвался Азербайджан
Одной из ключевых ставок в стратегии расшатывания Ирана всегда была игра на этнических противоречиях. Особые надежды возлагались на иранский Азербайджан — регион с 11-миллионным, в основном этнически азербайджанским населением. Логика казалась железной: спровоцировать там восстание — и режиму придет конец.
«Если бы взорвался иранский Азербайджан... вот тогда может быть мало бы не показалось тегеранскому начальству», — соглашается с этой гипотезой Геворкян.
Но взрыва не последовало. Более того, произошло обратное.
«В наименьшей степени, как ни странно. И вообще там было тихо, и те же самые иранские азербайджанцы вылавливали террористов, которые через границу проникли», — отмечает эксперт.
Этот факт — тяжелый удар по теории о хрупкой этнической мозаики Ирана. Он свидетельствует, что за четыре десятилетия Исламская Республика сумела выстроить достаточно прочные общенациональные связи, которые в момент кризиса перевешивают потенциальный сепаратизм.
Неожиданный союзник: почему Турция помогала Тегерану
Самым неочевидным и показательным геополитическим зигзагом кризиса стало поведение Турции. Формальный союзник НАТО и региональный соперник Ирана неожиданно оказал Тегерану неоценимую услугу.
«Именно турецкие спецслужбы, турецкая разведка, МИД передала иранскому руководству и силовикам немало данных об этих курдских группах, которые проникли на территорию Ирана с территории Ирака», — сообщает Карина Геворгян.
Этот шаг Анкары — не акт доброй воли, а образец холодного прагматизма. По мнению эксперта, президент Эрдоган отлично понимает, что его западные партнеры по НАТО хотят втянуть его в войну с Ираном. Дестабилизация же соседней страны неминуемо приведет к усилению курдских движений по всему региону, что представляет для Турции экзистенциальную угрозу. Получив такие точные разведданные, иранские силы смогли действовать быстро и точечно:
«В течение 3-4 дней им удалось уполовинить вот этот боевой отряд».
КСИР: могучий страж, оставшийся в тени
Поведение Корпуса стражей исламской революции (КСИР) во время уличных волнений стало, пожалуй, самым ярким индикатором стратегии властей. Эта могущественная структура, представляющая собой государство в государстве, обладающая армией, разведкой и гигантскими экономическими активами, на улицы так и не вышла. Почему?
«Это грамотное поведение», — считает Геворкян.
По ее мнению, ввод КСИР мгновенно милитаризировал бы конфликт, превратив его в полномасштабную гражданскую войну со всеми вытекающими последствиями. Но была и другая, не менее важная, внутрисистемная причина.
«Усиливать КСИР власти невыгодно, потому что власть играет на противоречиях между разными силовыми структурами», — поясняет эксперт.
Иранская политическая система — это сложный баланс между духовенством, гражданскими политиками, армейским руководством и самим КСИР. Верховный лидер выступает арбитром. Выпустить на улицы самую мощную и идеологически заряженную силу означало бы радикально усилить ее позиции внутри этого баланса, что могло бы привести к непредсказуемой перестройке всей властной пирамиды. Вместо этого режим предпочел использовать обычные полицейские силы, сохраняя КСИР как инструмент последнего, неиспользованного аргумента.
Ормузский пролив как главный аргумент сдерживания
Призывы к интервенции на Западе звучат громко, но насколько они реалистичны? Анализируя военные возможности, Геворкян приходит к выводу, что полномасштабное вторжение — сценарий почти фантастический.
«Для наземного вторжения... нужно около миллиона человек», — напоминает она.
Даже ограниченные удары чреваты немедленной и катастрофической эскалацией. Иран давно и четко обозначил свои красные линии и возможности ответа: перекрытие Ормузского пролива, через который проходит около 30% мировой морской торговли, и удары по всем американским базам в регионе «от Кувейта до Катара».
И, что особенно важно, Тегеран прямо обещает нанести ответный удар по Израилю, рассматривая его как «американский авианосец, припаркованный у берега».
Любопытно, что против силовой авантюры выступают даже заклятые региональные конкуренты Ирана.
«Против операции очень серьезно возражает... наследный принц Саудовской Аравии Мухаммад бен Сальман. И вдруг он на крик перешел», — отмечает Геворкян.
Для Эр-Рияда война — это риск получить ракеты по своей критически важной нефтяной инфраструктуре и окончательно погрузить регион в хаос, что похоронит все амбициозные планы модернизации королевства. Таким образом, Вашингтон может оказаться в ситуации, когда воевать придется в одиночку.
Россия и Иран: попутчики по необходимости
В сложной иранской головоломке есть и российское измерение. Отношения между Москвой и Тегераном эксперт определяет как «товарищество по несчастью» — ситуативный, прагматичный союз, далекий от безоблачной дружбы.
«У нас в элите и в иранской элите соответствующие группы есть. У нас более протурецкая и антииранская и у них очень сильная группа антироссийская», — констатирует Геворгян.
Россия заинтересована в Иране как в партнере по сирийскому урегулированию, как в звене транспортного коридора «Север-Юг», как в факторе, сдерживающем американское влияние на Ближнем Востоке.
Однако это сотрудничество осложняется взаимным недоверием и, что немаловажно, серьезными кадровыми и экспертно-аналитическими пробелами с российской стороны.
«Иран, во-первых, не знают, во-вторых, не работали. И с обществом с иранским не работали, и со средствами массовой информации не работали», — с сожалением отмечает эксперт, подчеркивая, что даже при визитах в Иран часто используют англоязычных переводчиков, игнорируя богатейший пласт российских иранистов.
После бури: не крах, но и не покой
Что же в итоге? Обвального падения режима, судя по всему, не произойдет. Власти сумели локализовать наиболее опасные — вооруженные и инспирированные извне — формы протеста, получив при этом неожиданную помощь от соседей. Экономическое недовольство, однако, никуда не делось, и с ним системе придется как-то справляться.
Долгосрочный тренд может быть связан не с революцией, а с внутренней трансформацией самой системы, и ключевую роль в ней может сыграть как раз КСИР. Будучи глубоко вовлеченным в экономику, Корпус может быть объективно заинтересован в большей открытости страны, снятии санкций, прагматичном взаимодействии с миром.
«Именно КСИР может провести... такой мягкий курс к более светскому режиму. Зачем это КСИР?.. для того, чтобы, во-первых, повысить собственную популярность и расширить собственные властные возможности», — предполагает Геворкян.
Это путь медленной, управляемой адаптации, а не взрыва.
Иран продолжает оставаться уникальным политическим организмом, чья устойчивость рождается из парадоксального сочетания идеологии и прагматизма, репрессий и гибкости. Как метко заключает Каринэ Геворкян, «Мы живем в мире, где пиар больше, чем реальность».
Пока западные медиа рисуют картины неминуемого краха, иранская система, подобно старому, но отлаженному механизму, находит способы работать под давлением, заставляя своих противников в бессилии следить за «индексом пиццы» в Пентагоне и гадать, что же делать дальше с этой непокорной и непредсказуемой крепостью на Ближнем Востоке.
Оценили 22 человека
34 кармы