Россия главная угроза НАТО, на Украине не осталось безопасных мест

Пастушонок Витя.

8 335

Главы из повести "Камрань. Книга 2. Последний «Фокстрот»"

Пропажа матроса на подводной лодке – что может быть смешнее? Наверное, только пропажа космонавта с орбитальной станции. Но мне было не до смеха! Где матрос? Почему спрятался? Что он может учудить? За время флотской службы я уже привык к мысли, что матрос, который не находится на виду, – это потенциальный источник опасности.

Предчувствуя недоброе, я лихорадочно соображал, что делать? Вариантов было не так много. Можно доложить командиру… Но он или рассмеётся, или спросонья пошлёт куда подальше… Или объявит тревогу… Тогда, повинуясь трезвону колоколов громкого боя, все подскочат со своих лежанок, матерясь, разбегутся по боевым постам, и матрос, без сомнения, найдётся. Но! Уже второй час ночи, экипаж спит… Да и не хочется давать на завтра повод для подначек.

Ещё раз поясню уважаемому читателю, почему, почуяв неладное, я так озаботился. То, что Витя был моим торпедистом, – это, конечно, да, но другого своего подопечного я бы так не искал – давно бы уже плюнул, успокоился и завалился спать. Действительно, куда денется матрос с подводной лодки? Утром сам найдётся! Но в отношении Юшкина я себе такого позволить не мог. Почему? Да хотя бы потому, что Витя был Человек. Да, именно тот, который с большой буквы. И если он пропал – это не просто так… Значит, попал в беду!

То, что Юшкин не такой, как все, я почувствовал сразу, едва ли не с первой встречи, когда полтора года назад нам пригнали новую партию «карасей». Среди их серой массы Витя не выделялся ничем. Такая же бритая, с торчащими ушами голова и мешковатая, не по размеру, роба, та же опасливая настороженность во взгляде, безропотная и безусловная покорность во всём облике. Но, в отличие от остальных, Витя не выглядел ни жалким, ни несчастным, ни забитым. Его покорность была – не рабская, не униженная, а какая-то достойная и походила скорее не на покорность, а на иноческое смирение. Глаза смотрели спокойно-кротко, хоть и настороженно, но без холопского заискивания. Это был взгляд Святого отрока Варфоломея со знаменитой картины Нестерова. Видно было, что Витя такой не потому, что «карась» и что так сложились обстоятельства, а потому, что это нормальное его состояние. Он такой есть, был и будет таким всегда! И ничто не может его изменить, сделать заискивающим, раболепным, угодливым… или наоборот – важным, заносчивым, высокомерным…

Мне всегда было странно и неприятно наблюдать за стремительной эволюцией самосознания «карасей». Жалкие забитые скромники, боящиеся лишний раз поднять глаза и открыть рот, уже через год становились до крайности разговорчивыми и разборчивыми. Через полгода начинали огрызаться и пока ещё робко, но качать права. Ещё полгода – и не узнать человека! Куда девались робость, скромность, потупленный взгляд? Где это жалкое, тщедушное, вечно несчастное существо? Его нет! Есть сытое вальяжное мурло, до предела исполненное достоинства и готовое лопнуть от осознания собственной значимости. За редким исключением так происходило со всеми. Причём чем жальче и зачуханнее изначально был «карась», тем важнее и величественнее из него получался «годок».

Матроса Юшкина такие метаморфозы не коснулись. Как и полтора года назад, он был прост, терпелив и послушен во всём. Старательно исполняя все приказания начальства, он, несмотря на срок службы, безропотно продолжал драить гальюны, производить приборки и всё то, от чего его одногодки уже предпочитали открещиваться, перекладывая на плечи новых «карасей». Чувствовалось, что такое положение дел Витю нисколько не напрягало. Он не боялся никакого физического труда, гораздо больше его тяготило безделье, и ему нисколько не зазорно было на втором году службы пахать наравне с «карасями».

Я уже как-то упоминал, что сама по себе служба на подводной лодке (а особенно – в автономном плавании) подразумевает проведение основной массы времени в лежачем положении. В таких условиях, падая на благодатную почву, природная леность некоторых особей со временем разрасталась до совершенно немыслимых размеров. Тому способствовала и сложная система правил и предрассудков, выдуманная и насаженная в воинских коллективах идеологами дедовщины. Культивируя у старослужащих презрение ко всякому физическому труду, она требовала от них и соблюдения своеобразного «кодекса чести». Как в криминальном мире авторитетный урка не имеет права на многие вольности, так и здесь существовал некий свод негласных правил, вернее понятий, одним из которых являлось то, что уважающий себя годок если и мог работать, то только для собственного удовольствия. Для всякой прочей грязной и тяжёлой работы существовали «караси». Именно они обязаны были шустрить днём и ночью, работая за себя и за своих вальяжных «господ». Витя в эту систему никак не вписывался, что вызывало непонимание одних и презрение других.

Как непосредственный начальник, я обязан был проводить с подчинёнными неформальные беседы: расспрашивать о доме, о семье, об учёбе, об интересах в жизни. В большинстве случаев говорить особо было не о чем: обычная советская семья, садик, школа, счастливое детство… Случались, конечно, и отклонения – либо папа пил и бил маму, либо папы не было, а отпрыск шлялся, мама устала бороться и спровадила в армию. Существовало множество других форм неблагополучия и вариантов жизненных историй, но жизнь матроса Юшкина не вписывалась ни в один из известных мне сюжетов.

Витя был простым деревенским парнем. Первые восемнадцать лет жизни провёл в глухом посёлке в заповедных отрогах таёжного Сихотэ-Алиня и до призыва на военную службу никогда не видел людей больше десяти человек одновременно. Ровно столько было учеников в классе его восьмилетки, которую Витя с горем пополам окончил и дальше учиться не стал. Почему с горем пополам и почему дальше не стал? Определённо скажу: не потому, что лентяй или дебил, а просто обстоятельства так сложились.

Вите не исполнилось ещё и четырнадцати лет, когда секач задрал в тайге его отца. Причём на глазах у парнишки! Вообще-то жертвой кабана должен был стать Витя, но отец отвлёк на себя внимание разъярённого зверя и тем самым спас сыну жизнь. Этих мгновений мальчишке хватило, чтобы схватить оброненный отцом карабин, передёрнуть затвор, вскинуть и свалить кабана метким выстрелом в сердце. Но было поздно. Говоря официальным языком, полученные телесные повреждения оказались несовместимы с жизнью. Долгие два часа отец мучительно умирал на руках у сына.

Витя сделал всё что мог: вправил назад вывороченные, выпавшие на снег парящие на морозе кишки; липкими окровавленными руками вставил нитку в иголку и наживую, как смог, зашил страшную рану. Два дня и две ночи потом выбирался он из тайги, таща на себе окоченевший, заледенелый труп…

На этом закончилось Витино безмятежное детство. Оставшись после смерти кормильца единственным мужиком в семье, он взвалил на себя все мужские заботы. С этого времени Витя стал главным добытчиком и опорой для матери и двух малолетних сестёр. На следующий после похорон отца день Витя бросил в самодельные салазки ножовку и топор, снял со стены отцовский карабин и отправился на место недавней трагедии. Крупные хищники ещё не успели найти и обглодать тушу убитого зверя, но пара молодых рысей только после предупредительного выстрела, огрызаясь, согласилась отойти в сторону и уступить добычу.

Целый день Витя вырубал и выпиливал из оледеневшей глыбы куски мяса и аккуратно укладывал в санки. Он старательно отводил взгляд от красных пятен на снегу неподалёку и гнал из памяти страшные картины воспоминаний. Но, как ни крепился, как ни старался он быть по-мужски суровым и сдержанным, нет-нет, а глаза начинали предательски слезиться, прорывались всхлипы, а то вдруг и всё тело начинало содрогаться от недостойных настоящего мужчины рыданий.

Ещё пару раз возвращался Витя на то страшное место. Ему удалось спасти от хищников и вывезти из тайги больше половины туши. Этого мяса семье хватило почти до самой весны. Оставшуюся половину Витя решил не забирать, потому что на обратном пути приметил на снегу свежие отпечатки тигриных лап. Зная от отца, что одинокому путнику в тайге нет от тигра спасения и что заметить его жертва может лишь за мгновение до смертельного броска, Витя не стал рисковать. Тут он больше не за себя, а за семью боялся.

Через неделю в осиротевший дом пришёл участковый, забрал отцовский карабин, сказал, что теперь не положено…

Наступили тяжелые времена. По утере кормильца матери, конечно, начислили пенсию, но тех сорока рублей на семью из четырёх человек явно не хватало. Хорошим подспорьем оказалось оставшееся после отца большое хозяйство – куры, скотина, огород – которое мать с извечной бабской покорностью взвалила на себя. Сразу повзрослевший Витя ей безропотно помогал, выполняя всю самую тяжёлую работу. Никуда не делась и тайга. Хоть без оружия забираться туда и было опасно, Витя промышлял грибами и дикоросами, ставил капканы на мелкую дичь.

Окончив восьмилетку, Витя пошёл работать в ближний колхоз и три года до самого призыва в армию пас колхозное стадо. Кому-то может показаться, что быть пастухом – не означает «работать» и что идут туда исключительно асоциальные элементы или бездельники. Но так могут думать только городские лежебоки – сложные творческие натуры и возвышенные эстеты, не имеющие никакого представления ни о деревенской жизни, ни о крестьянском труде.

Ежедневно начиная с мая и по конец октября Витя вставал с восходом солнца и гнал на выпас стадо. Но и днём поваляться на природе, поспать или просто посозерцать особо не получалось. Стадо приходилось перемещать с места на место, гонять на водопой, да и близость к тайге требовала постоянно держать ухо востро. Уследить одному за полутора сотнями скотов было не так-то просто. За потерянную овцу или корову председатель мало что набил бы морду, так ещё и составил бы начёт, по которому всю жизнь потом не расплатишься. Ну а за потравленные колхозные посевы можно было запросто и за решетку угодить.

Вечером, пригнав назад стадо, Витя успевал сделать ещё много полезных дел: помочь матери по хозяйству, натаскать воды, поправить дом, да мало ли где ещё могли потребоваться его мужские руки. А наутро опять с рассветом – целый день беготня и нервотрёпка с тяжелым кнутом на плече. И так три года – без выходных, отпусков и больничных… в любую погоду.

На зиму Витя устраивался помощником механика в МТС, где в составе небольшого, но крепко спаянного и спитого трудового коллектива реанимировал колхозную технику. Режим дня практически не менялся. Так же, как и летом, он продолжал вставать в пять утра и возвращаться домой затемно. Целый день крутил гайки, таскал тяжеленные детали, мыл, драил, чистил, скоблил, бегал мужикам за бутылкой, помогая им таким образом выполнять повышенные социалистические обязательства. Будучи по природе тружеником, старательным и ответственным человеком, Витя честно работал с утра до ночи не за страх, а за совесть. Отличаясь редкой душевной простотой, он никому не мог отказать, безропотно выполнял любые прихоти начальства и помогал всем, кто просил. Как известно, именно на тех, кто тянет, у нас все и ездят, поэтому Вите приходилось работать много, а тем, кто его просил – мало. Но Витя не роптал. Он пребывал в твёрдой уверенности, что если просят, то без него действительно никак не обойтись и, следовательно, помощь необходима. К тому же впереди маячило лето, на которое он строил радужные планы, наивно надеясь, что тогда-то уж точно удастся отдохнуть.

ПАСТУШОК-ПОДВОДНИК

С призывом на флот жизнь Вити круто изменилась. Ещё в учебном отряде, куда его заперли на первые полгода, он понял, что на земле существует огромная армия начальников, а не только один их Егорыч, председатель колхоза.

Попав на подводную лодку, Витя неделю ходил с открытым от удивления ртом – столько разнообразного железа, собранного в одном месте, он ещё никогда не встречал. Поразило его, конечно, и море – зимнее, свинцово-серое, бескрайнее и неприветливое. О том, что вскоре ему придётся уходить в его стылую глубину, Витя предпочитал не думать.

Оказавшись первый раз в увольнении, среди роя людей и вереницы машин, среди шума и гама большого города, он удивился тому, что люди не обращают друг на друга никакого внимания, проходят мимо, не здороваясь и не останавливаясь поговорить. Также его поразило, что во всей округе не было ни одной не то что коровы, но даже хоть какой-нибудь зачуханой курицы…

Но все эти изменения касались внешней стороны жизни. Внутренняя её суть оставалась прежней. Показав себя с хорошей стороны, Витя опять попал в кабалу обстоятельств и покорно продолжал тянуть лямку за себя и за того парня. Имеющиеся в любом коллективе хитрецы и ленивцы и здесь не упустили случая взгромоздиться на шею тому, кто что-то умеет и не боится труда. Витя опять драил, чистил, скоблил. Попав на подводной лодке в минно-торпедную боевую часть, он собственноручно чинил всё, что ломалось в нашем минёрском заведовании, да ещё и механикам порой помогал. Зимние стажировки в МТС не прошли даром: Витя не только за бутылками мужикам бегал, но и много чему научился! Благодаря его старанию и умелым рукам нам не приходилось лишний раз привлекать специалистов судоремонтного завода. Государству экономились немалые деньги, а расслабленные работяги жирели и пили в рабочее время водку за здоровье того идиота, который за них всё делает.

По «карасёвке» такая жизнь была вполне приемлема, но, прослужив полтора года, матрос Юшкин так и не получил причитающихся дивидендов. По сроку службы ему уже полагались некоторые послабления, но их не было: наравне со всеми он продолжал тащить наряды и вахты, скоблить палубу, драить гальюны и – как это сплошь и рядом на флоте бывает – круглое таскать, а квадратное катать…

Но такое положение дел нисколько Витю не смущало. На службе его устраивало абсолютно всё: и строгий распорядок дня, и хорошая еда, и возможность хоть иногда выспаться. Особенно нравился Вите послеобеденный адмиральский час. Привыкнув на гражданке к постоянному недосыпу и ненормированному тяжёлому труду, Витя далеко не тепличные условия жизни на подводной лодке воспринимал едва ли не как курортные. Иногда он даже испытывал неловкость от осознания, что живёт здесь на всём готовом: от пуза ест, в тепле спит, носит казённую одежду, а ничего полезного и производительного, по сути, не делает. Не желая оставаться в долгу, Витя старался хоть как-то компенсировать государству расходы на своё содержание. Возможно, именно по этой причине он так неутомимо трудился, порой заменяя собою целый судоремонтный завод.

Но нельзя сказать, что матрос Юшкин был совершенно спокоен, и ничего в жизни его не тревожило. Абсолютно счастливых людей нет, а если где и встречаются, то исключительно в палатах психиатрических клиник, да и то не во всех. Так и Витя, не будучи полным идиотом, имел, конечно же, некоторые поводы для беспокойства. Основной его заботой были родные. Оставив на три долгих года мать и малолетних сестёр, Витя очень сильно за них переживал. Регулярно получая из дома письма, невзирая на их подчёркнуто оптимистичный тон, Витя сквозь строки читал, что живётся родным совсем не сладко.

Конечно, Витя, как мог, им помогал: почти всё своё матросское денежное довольствие (что-то около десяти рублей) ежемесячно отправлял матери, оставляя себе только рубль. Но и этот рубль не проедал и не прогуливал, а каждый раз покупал три лотерейных билета. Он надеялся, что когда-нибудь выиграет по существу и одним махом решит все финансовые проблемы, а если нет, так пусть государству будет с него хоть какая-то отдача.

Билеты стоили тридцать копеек, оставался ещё целый гривенник. На него-то Витя и позволял себе кутнуть – за три копейки выпивал в автомате стакан газировки с сиропом и покупал на развес пригоршню дешевой карамели. Остальными радостями жизни, доступными матросу в увольнении – свободой передвижения, солнцем и свежим воздухом – он наслаждался абсолютно бесплатно.

Заранее прошу прощения у моего уважаемого критично настроенного читателя, если ему вдруг показалось, что Юшкин у меня получается какой-то излишне положительный и приторно елейный, словно образ святого праведника. Но я ранее уже говорил, что матрос Юшкин был не от мира сего, и я в своё время сам был в шоке от такого подарка судьбы. Поэтому принимайте, каков есть. Со своей стороны могу поклясться, что человек такой действительно существовал и, надеюсь, всё ещё существует на этом свете. Честно говоря, очень хотелось бы, чтобы таких людей у нас было побольше... Витя, если ты читаешь эти строки, отзовись!

Действительно, всем был хорош матрос Юшкин и достоин всяческого почитания и уважения, но чаще не доставалось ему ни того ни другого. Городские эстеты, лентяи и бездельники, коих в нашем экипаже имелось хоть и не подавляющее, но очень активное меньшинство, воспитанные в презрении к любому физическому труду и воспринимающие его только как тяжелую обузу, испытывали неприязнь к простому крестьянскому парню, труженику. Им не дано было понять, что есть люди, работающие не для того, чтобы прокормить себя, и даже не для того, чтобы от них отвязались, а потому лишь, что любят труд и не могут жить не работая. То, что было непонятным, вызывало у них сначала подозрение, потом – презрение и агрессию.

А тут ещё случился выигрыш…

Автор: Крутских Юрий

О тактике ВСУ

Что еще можно сказать касаемо тактики ВСУ. Кадровые части они стараются беречь, выставляя заслоны из резервистов в посадках вдоль дорог, населенниках. Как рассказывали знакомые разведчики, в ходе ш...

Хотите по 70-80? Поучите по 51
  • vem
  • Вчера 20:27
  • В топе

Вчера была просто истерика в СМИ - мол, все экспертное сообщество РФ требует от Правительства и ЦБ поднять курс доллара в диапазон 70-80, не меньше! А сегодня торги закончились на 51,85...

Эстония, отменяются быстро и очень эффективно

Экс-министр внутренних дел Латвии Марис Гулбис заявил, что НАТО и Евросоюз отберут у России Калининград: «Ограничение транзита в Калининградскую область – это первый шаг Европы и НАТО п...

Обсудить