Резная Свирель: "Сотвори нереальную фауну, дивную флору. Нарисуй симпатичное облако. Звёзд накроши."

   Джузеппе, в общем, здравствуй, дорогой. Я ни о чëм особо не жалею. Гуляю по ночам, топчу аллею, и, кажется, одной хромой ногой в небытие. Знакомый эскулап советует пиявок и на воды, но есть лимит, но существуют квоты, Сперва решат, насколько ты ослаб. Хотя в театрах изредка бузят, теперь мы театральная столица. Приходится, Джузеппе, шевелиться. Тортилле скоро триста пятьдесят. Поклонники уже приглашены в "Три пескаря". И ты, без вариантов. Хозяин подобрал официантов — костюмных предрассудков лишены.

   Гостей встречают только по уму, а провожают, безутешно плача.

   Джузеппе, с Артемоном незадача. Завëл себе по осени Му-му. Неместная. Любовь, приятель, зла, тем более, Джузеппе, — дело вкуса. Случается подобие конфуза: не далее вчерашнего числа заметили Слепого. Был скандал. Истерика на всю галантерею. Джузеппе, прямо чувствую — старею. Да я-то ладно, Буратино сдал. 

  Он — главное из жизненных мерил — скрипит суставом, сетует на почки. До сей поры не прочитал ни строчки. Добрейший малый. Куртку подарил. Теперь ему выплачивать кредит с высокими процентами, не зная иных путей. На Поле посевная. Надеюсь — здравый смысл победит, и ты приедешь. Застелю кровать, накрою стол, поправлю фото предка.

  О дружбе нынче говорят так редко, что даже слово стали забывать.

  Напоминает по стилю "Письма Римскому другу" Иосифа Бродского, не правда ли? Как будто обнаружились неопубликованные черновики, продолжение тех самых "Писем": 

Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.

Дева тешит до известного предела —
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела:
ни объятья невозможны, ни измена!...

Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.

Понт шумит за чёрной изгородью пиний.
Чьё-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке — Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.

  Однако авторы разные, и я вот-вот раскрою интригу. А похожесть стилей - это не заимствование, а так называемая интертекстуальность -  явление, при котором тексты вступают во взаимодействие друг с другом, влияют на смысл и восприятие, образуя сложную сеть взаимосвязей в мире, пропитанном поэзией.

  

  Вот она - Наталья Захарцева (По-сказочному — Резная Свирель) — поэтесса из Самары, городская мечтательница и самая настоящая волшебница. Наталья пишет не просто стихи — она создаёт сказку, в которой есть место для каждого. Чтобы было легче писать — надо идти. «Когда не пишется что-то, и я сижу дома, иногда думаю: пойду-ка я пройдусь, дома вообще ничего не могу писать, а вот в дороге…»

  А здесь ещё одна отсылка к любимому Поэту:

        Мы не сходим с ума — здесь не любят сошедших с ума...
                                                                                  И. Бродский

   "Мы не сходим с ума — здесь не любят сошедших с ума", и к нормальным в последнее время немало претензий. Разве каменный бюст удостоят букетом гортензий, разве взгляды туристов утешит потом бахрома, если дата случится — возможно, какой юбилей, о котором забудут примерно в течение суток, заполняя заботами свой временной промежуток. 

  Фонари нанимаются в стражи кленовых аллей, припозднившихся пар и курьеров, спешащих на зов. Верно, голод не тётка. К чему толковать об обратном? Бродит гулкое эхо ночами по светлым парадным, пополняет коллекцию звонких чужих голосов.

  Мы не вхожи туда. Вероятно, не вышли в тираж, потому что не все чудеса нам ещё показали. Бог Тимошка сидит на балконе, как в зрительном зале, превращает вино в лимонад, создаёт антураж. Перед ним бесконечные ангелы в длинных плащах, молодые апостолы, полные сил херувимы: посмотри на подобия — слишком они уязвимы.

  Даже страшно порой говорить о подобных вещах. В утешении каждой, не знающей смерти, души, уподобившись мастеру сцены (читай — бутафору), сотвори нереальную фауну, дивную флору. Нарисуй симпатичное облако. Звёзд накроши.

  Мы обнимем друг друга в три тысячи новом году. А пока, ибо "нету разлук", окончания нету, подарю тебе птичье перо и смешную планету, где поют кареглазые рыбы в зеркальном пруду...

                                   *              *             *

    Уже не лето, но ещё не осень. У ведьмы домовой амбициозен, порой болит колено, слух ослаб. И чародей несёт ему гостинцы: варенье, дудку, балахон из ситца, кунжутное печенье, мармелад и пуговицы — кучу, больше сотни. Бездомный ангел курит в подворотне, стабильно удивляясь, что крылат. Ничто не вечно, каждому по вере. Щепотка изменений в ноосфере опять же никому не навредит, приумножая чудо многократно. И хлопает тугая дверь парадной. Колдунья ждёт: скорей давай, бандит, мне как-то, понимаешь, не до смеха. Тут целый мир уже с катушек съехал, не говоря о разных городах. Огромный мир нуждается в пригляде. Я прочитала на зеркальной глади — проблема только в крышах. Не в годах.

  И вот они спешат на крышу мира. Ни совести у них, ни конвоира. Берут с собой подзорную трубу. Берут кота. Кот, в принципе, не лишний. И домового, и компот из вишни, растущей у дракона на горбу. Садятся, размышляют, наблюдают: мы старые, планета молодая. Естественно, планете жить и жить, встречать рассветы, удивлять китами, хранить любезных троллей под мостами, ведь безобидны, что твои ужи.

  Вполне себе оправданно и мудро. Смотри, какое наступает утро для города, для неба, для земли. Пока мы дышим, царствуем, владеем, на крыше мира ведьма с чародеем следят, чтоб крыши больше не текли.