Кулеба закатил истерику Западу, военная часть в Брянской области атакована

Именем Советской власти вы арестованы

35 1457

Постановление об аресте утверждено народным комиссаром обороны СССР Маршалом Советского Союза Тимошенко. Санкция на арест заместителя Прокурора СССР Сафонова....

Интересная мысль высказана автором книги "ВОЙНА" Иваном Стаднюком в отношении причин, которые стали в дальнейшем катастрофическими следствиями фактического разгрома частей Красной Армии  Западного Особого военного округа в первые дни войны. (ред. тов. Слон)

Итак начнем разбираться в причинах вины генерала Павлова Дмитрия Григорьевича.

Родился Дмитрий Григорьевич Павлов в затерявшейся среди кологривских лесов деревне Вонюх. Рос там, как и все дети бедных крестьян, в трудах, жил мимолетными будничными радостями, сдал экстерном экзамены за четыре класса гимназии, а в 1914 году, семнадцатилетним, добровольно ушел на фронт. В июле 1916 года в боях на Стоходе был ранен и захвачен немцами в плен.

Павлов Дмитрий Григорьевич

Только в начале 1919 года возвратился Дмитрий на родину. Истосковавшимися глазами посмотрел на жизнь земляков, вник с высоты уже немалого своего опыта в сущность происходящего и понял, где его место в этой бурно рождающейся новой жизни. Вскоре Павлов стал бойцом Красной Армии и членом партии большевиков.

Именно с этих пор он почувствовал себя дерзким творцом своей судьбы. Дома диву давались, получая от Дмитрия из армии краткие, но восторженные письма, а иногда и фотоснимки, на которых красовался молодой кавалерийский командир – то на коне рядом с бронепоездом в степях под Перекопом, то с товарищами на улице освобожденного от беляков Проскурова или Тарнополя. 

В начале же 1921 года прислал снимок в форме курсанта Омской высшей военной школы Сибири. Это была последняя фотография Дмитрия без знаков различия на петлицах, потому что вскоре он стал помощником командира кавалерийского полка, а еще со временем – на Туркестанском фронте – уже командиром полка.

Шли годы, меняя лик жизни и наполняя новыми чувствами души людей. Умерла в Дмитрии мальчишеская страсть фотографироваться в картинных позах. Да и письма все реже слал домой. Но земляки прочно уверовали в восходящую звезду Дмитрия, сына Григория Павлова. Издали следили, как уверенно шагал он по жизни. С почтением выговаривали магические слова «военная академия», в которой учился их земляк, потом прослышали, что вновь командует он кавалерийским полком. 

Действительно, Дмитрий Павлов после окончания Военной академии имени Фрунзе успешно командовал полком в боях на КВЖД, за что получил первый боевой орден. Затем на курсах при Военно-технической академии перековался на танкиста. А в 1936 году вести о нем растаяли… Зато в далекой Испании, в упорных боях за Сесенью и Мадрид, в рядах республиканской армии показывали чудеса храбрости танкисты под командованием «генерала де Пабло».

И если опыт боев в Испании не сослужил комкору Павлову доброй службы при решении летом 1939 года судьбы танковых корпусов Красной Армии, то уже в финскую войну этот опыт принес ему немалую пользу, когда Павлов командовал резервной группой Ставки.

И вот финская война позади… Дмитрий Григорьевич Павлов назначен командующим Западным Особым военным округом. Именно тогда он окончательно поверил в себя, в свои силы и будто избавился от ощущения пределов своих возможностей, что так часто мешает художникам и… полководцам. Казалось, никакие знамения ни неба, ни земли не могли теперь поколебать его уверенности в себе. Даже повел себя с окружающими строже и независимее, не очень заботясь о том, как о нем будут думать и судить.

«Да, высоко взлетел… Не оступиться бы! Слишком высоко… Ну и прекрасно!.. Если не я, так кто?.. Не на блюдечке же все это мне преподнесли…»

А где-то на самом дне души все-таки лежало что-то затененное, не озаренное мыслью, и когда ощущал это по гаснущему сердцу, начинал озабоченно размышлять над всей сложной повседневностью командующего войсками округа, над непостижимо многогранной работой штаба, над тем, чем занимались армии на всей глубине расположения их частей… Кажется, ничто не расходилось с планами боевой подготовки и директивами наркома. Все свои важнейшие решения, как и полагалось, согласовывал с Генштабом. И был деятелен, как никогда еще в жизни. Ничто также не омрачало его отношений с коллегами по Военному совету, штабу, с политработниками… Так в чем же дело?

Коль сомневаешься, значит, ищешь дорогу к истине. И однажды он словно прозрел. Это случилось после телефонного разговора с маршалом Куликом, заместителем наркома обороны. Кулик, подобно Павлову, бывший кавалерист; и, после того, как Дмитрий Павлов стал генералом танковых войск, маршал иногда ворчливо напоминал ему о его кавалерийском первородстве. 

И вот когда Павлов ответил Кулику на какие-то вопросы о текущих делах, маршал как бы между прочим заметил: «Не забывай, казак, что округом командовать – не клинком махать». – «Вроде не забываю… Вы о чем, товарищ маршал?» – «А о том, что слишком истеричные разведсводки из твоего округа поступают». – «Мы фиксируем факты, товарищ маршал». – «Всегда поначалу фиксируют, а потом кто-нибудь возьмет да и пульнет по немецкому самолету… Смотри, казак, не сносить тебе головы, если дашь повод для военного конфликта».

Павлов стал размышлять над тем, что и нарком с постоянной строгостью всегда внушает – держаться в приграничных районах осмотрительно, да и Сталин не раз напоминал, что немецкая военщина жаждет воспользоваться любым поводом для развязывания войны против СССР. Разумеется, ничего нового для Павлова в этом не было. 

Он и сам не уставал твердить командармам, работникам штаба и политуправления о том, что немцы могут спровоцировать войну и наша задача – не поддаться на провокации. Но когда эту истину столь категорически сформулировал маршал Кулик он вдруг уверовал, что только здесь его и может подстеречь опасность. 

Словно туман развеялся с души. Если до сих пор делал все, чтобы даже случайный выстрел не прозвучал на нашей стороне границы, то с этого момента накрепко завинтил гайки: в корне пресекал «немцебоязнь», пресекал «чрезмерные» опасения штабов войск прикрытия и любые их попытки противопоставлять что-нибудь явное приготовлениям гитлеровцев по ту сторону границы. 

И при этом глубоко верил, что, если Москва предупреждает так строго, значит, ей виднее, значит, Генштаб и Наркомат иностранных дел хорошо знают военно-политическую ситуацию и не прозевают в случае чего… 

В угрозу войны ему не хотелось верить и потому, что войска округа к ней были далеко не готовы, а он как командующий еще не сделал многого из возможного, что сделал бы, если б верил, что война все-таки грянет.

И вот, словно пришедшие из дурных снов, опасения и тревоги обернулись страшной явью. Этим утром в землянку, где Павлова содержали под стражей, вошел незнакомый ему старший батальонный комиссар. 

Возрастом он был заметно старше Дмитрия Григорьевича, склонный к полноте, с не очень густой, в дымчатой седине шевелюрой, темными нахмуренными бровями, бледным, тщательно выбритым лицом. 

Трудно было бы угадать характер этого человека с крепким ртом, если б не каштановые, в зеленых искорках глаза, смотревшие с участливой внимательностью. В них светились повелевающий ум и твердость убеждений.

Старший батальонный комиссар, видимо угадав мысль Павлова, глубоко вздохнул, понимая нечто, недоступное Павлову в его нынешнем положении. И, подавляя в себе волнение, сказал:

– Вы требовали встречи с наркомом обороны…

– Я и сейчас требую, – с напряженным спокойствием ответил Павлов.

– Нарком не может оставить командный пункт фронта. Я представляю руководство следственной части…

– Ни на чьи вопросы, пока я не побеседую с маршалом Тимошенко, отвечать не буду!

В это время дверь землянки распахнулась, и в лучах электрической лампочки сверкнул красной эмалью густой частокол ромбов в петлицах Мехлиса.

– Почему не будете отвечать?! – грозно спросил Мехлис, который, оказывается, слышал последнюю фразу Павлова. Он остановился посреди землянки и, скользнув взглядом по вытянувшемуся и отступившему в угол старшему батальонному комиссару, уставил на Павлова суровые глаза.

– Я требую, чтобы мне дали возможность встретиться с наркомом обороны. – Павлов так и остался сидеть на койке.

– Помимо того, что я – член Военного совета фронта, я – заместитель Председателя Совнаркома СССР!.. Этого вам мало?

Павлов некоторое время затравленно смотрел на Мехлиса, затем тихо спросил:

– В чем меня обвиняют?

– В предательстве! – резко бросил страшное слово Мехлис.

– Но это же абсурд!

– Факты – вещь упрямая! – Мехлис враждебно смотрел в окаменевшее, бледное лицо Павлова, почему-то убежденный, что изрекает истину.

– Кому же приказано меня судить? – с каким-то скрытым вызовом тихо спросил Павлов.

– Военной коллегии Верховного Суда СССР!

– Суд будет закрытым?

– Да, суд будет закрытым!

– Я требую, чтобы меня судили в присутствии наркома обороны и начальника Генерального штаба! Я все-таки генерал армии!

– Нарком и начальник Генштаба пытаются исправить последствия вашего предательства! Им не до вас!.. А что касается того, что вы бывший генерал армии, то надо помнить: истинное величие человека измеряется только обширностью сделанного им добра и принесенной Отечеству пользы… Так что не о чем с вами говорить, гражданин Павлов! Теперь слово за правосудием! – И Мехлис, повернувшись, стремительно вышел из землянки.

После ухода Мехлиса Павлов и старший батальонный комиссар несколько минут молчали, не глядя друг на друга, и это молчание будто сблизило их. Наконец Павлов тихо спросил:

– А вам что от меня надо?

Старший батальонный комиссар присел на табуретку к простому, желтого цвета столику, по другую сторону которого сидел Павлов, и достал из планшетки блокнот.

– Дмитрий Григорьевич, – с чувством какой-то неловкости начал старший батальонный комиссар, – вы, конечно, понимаете, что товарищ Мехлис погорячился… Вы еще не осуждены, и званий никто вас не лишал. Но вы под стражей и предаетесь суду.

– Я знаю, что это значит, – сурово бросил Павлов.

– Тем более… Меня прислал к вам лично нарком обороны. Пусть мое невысокое по сравнению с вашим воинское звание не смущает вас… Я представляю следственную часть своего управления, но сейчас хочу побеседовать с вами по поручению маршала и как старый большевик…

– О чем же беседовать, если мне шьют измену! – Глаза Павлова сверкнули лютостью.

– Нет, – спокойно возразил старший батальонный комиссар. – Я вам зачитаю формулировку обвинения, которое вам предъявят при официальном начале следствия. – Он развернул и полистал блокнот. – Тут будет идти речь не только о вас.

– Да?! А кто еще арестован?

– Пока не знаю… – И начал читать: – Такие-то и такие-то, «состоя в указанных должностях в начале военных действий фашистской Германии, проявили трусость, бездействие, нераспорядительность, допустили развал управления войсками, сдачу оружия и боеприпасов противнику… Вследствие своей трусости, бездействия и паникерства нанесли серьезный ущерб Рабоче-Крестьянской Красной Армии, создали возможность прорыва фронта противником в одном из главных направлений и тем самым совершили преступления, предусмотренные статьями сто девяносто три дробь семнадцать «б» и сто девяносто три дробь двадцать «б» Уголовного кодекса Российской Федерации…»

В землянке наступило тягостное молчание. Когда старший батальонный комиссар спрятал в планшетку блокнот, Павлов тихо спросил:

– Кому все это надо?

– Дмитрий Григорьевич, неужели не понимаете? – Старший батальонный комиссар смотрел на Павлова с грустью. – Я вот говорил с ранеными, которые вырвались из-под Минска… Беседовал с командирами, прибывающими оттуда. Все ошеломлены! Сколько людей там осталось, сколько нашей техники уничтожено! Да, ходят разговоры и о предательстве… И конечно же, о виновности руководства. Хотя очень трудно совокупность всех причин, приведших к тому, что случилось, вложить в узкие и четкие рамки…

– А если обстоятельства виноваты? – болезненно спросил Павлов.

– Но ведь их тоже создают люди… А вот попавшие в окружение части стали жертвами обстоятельств.

– Ясно… – Павлов тяжко вздохнул. – Я сейчас в двух лицах: жертва обстоятельств, которые создали немцы, и творец обстоятельств, в которые попали войска фронта… Зачем же тогда еще кого-то арестовывать? Все выполняли мои приказы! Но и я свои распоряжения не из пальца высасывал.

– Вот об этом давайте и поговорим. Не для следствия… Я бы, пожалуй, начал с вашего предложения о расформировании танковых корпусов два года назад.

– Это была моя ошибка, – сухо сказал Павлов, с болью подумав о том, что ничто не забывается. – Однако решение о ликвидации корпусов принимал не я.

– А был нанесен ущерб нашей боевой мощи этим решением?

– Разумеется. Хотя ничто великое не создается без сомнений и ошибок.

– Почему же вы не поспешили первым сказать правительству о допущенной ошибке?

– Ошибку мы исправляли коллективно. Я сделал доклад на декабрьском совещании…

– Это известно, – перебил Павлова старший батальонный комиссар. – На этом совещании нарком обороны и начальник Генерального штаба потребовали от командующих военными округами держать в постоянной боевой готовности войска. Особо указывалось на необходимость боеготовности зенитных средств и противотанковых орудий. Почему вы не выполнили этих указаний?

– Как так не выполнил?! А чем занимались войска округа, если не боевой подготовкой? Но главное не в этом. Вы не хуже меня знаете, что из всех создаваемых в округе механизированных корпусов только один полностью имел материальную часть. А если приложить к этому все остальное, чего нам недоставало…

– Не забегайте вперед, Дмитрий Григорьевич. 

– Старший батальонный комиссар наклонился над столом и внимательно посмотрел Павлову в глаза. 

– Скажите, как могло случиться, что в предвидении войны зенитная артиллерия округа оказалась собранной на полигоне восточнее Минска? Особенно это касается четвертой армии… И не только зенитная… Почему и наземную артиллерию стянули в лагеря в район Минска, да еще с самым мизерным количеством снарядов – для учебных стрельб?.. Саперы тоже съехались на окружной сбор. А сколько стрелковых войск оказались занятыми разного рода работами вне своих гарнизонов!.. Как все это объяснить?.. Или почему вы держали в районе Бреста, прямо на границе, так много войск?.. Это же ловушка!.. Почему именно в день начала войны в четвертой армии были назначены на Брестском полигоне показные учения с присутствием там всех командиров соединений и частей?

– Что касается учений на Брестском полигоне, то они были отменены вечером накануне войны, – сумрачно, с нарастающей подавленностью ответил Павлов. – А все иные полигонные и лагерные сборы проводились согласно плану боевой подготовки войск округа, который я отменить не имел права.

– Почему?

– План утвержден Генштабом.

– Но вы же видели, что пахнет порохом и кровью! Неужели не могли сообразить, что все боевые средства должны быть на своих местах?..

– Сейчас легко рассуждать!

– Да это же элементарно! Кто вам мешал хотя бы подтянуть войска к местам дислокации и донести об этом наркому?

– Я не имел сведений, что война действительно разразится! – Каждое слово Павлова теперь звучало со злым упрямством.

– Вы сами обязаны были добывать эти сведения и докладывать их правительству. – В голосе старшего батальонного комиссара засквозило скрытое раздражение. – Незадолго до начала войны вы доложили товарищу Сталину, что лично выезжали на границу и никакого скопления немецких войск там не обнаружили, а слухи об этом назвали провокационными… Когда это было?

– Примерно в середине июня.

– Куда именно вы выезжали?

– В район Бреста.

– И были на пограничных наблюдательных пунктах?

Павлов достал платок, вытер вспотевшую бритую голову, промокнул коротенькие усы и, не поднимая глаз, ответил:

– Нет, я доверился разведчикам третьей и четвертой армий.

Старший батальонный комиссар тяжело вздохнул, оторопело посмотрел на Павлова, затем достал из планшетки несколько листов бумаги с машинописным текстом и заговорил:

– Вот копия вашего майского распоряжения… Здесь для каждой дивизии определены позиции, которые они должны занять в случае опасности, но только по сигналу боевой тревоги. Когда вы дали войскам округа такой сигнал?

– После того, как была расшифрована директива наркома обороны и начальника Генштаба.

– Но в ночь накануне начала войны нарком и начальник Генштаба предупреждали вас по ВЧ[6], что директива подписана и что надо действовать?

– Прямых указаний о боевом развертывании войск они по телефону не давали. А согласно инструкции такие действия осуществляются только после поступления официального приказа правительства или наркома обороны… Но я скажу больше: директива Главного командования не вводила в полной мере в действие наш план обороны государственной границы, а только требовала от войск прикрытия занять огневые точки укрепрайонов, а от авиации – рассредоточиться по полевым аэродромам и замаскироваться.

– Ну хорошо… Но могли же вы хотя бы приказать вывести гарнизоны из военных городков?

– Если б я это сделал, а Гитлер не напал, мне бы снесли голову.

– Интересное признание. – В глазах старшего батальонного комиссара засветились недобрые огоньки. – Вы опасались за свою голову и потеряли тысячи, если не сотни тысяч голов красноармейцев и командиров!

– Если б знать все наперед!.. Этак мы должны были бы уже с десяток раз покидать военные городки.

– Скажите, Дмитрий Григорьевич… если б нарком по телефону прямо приказал вам действовать по боевой тревоге… Действовали бы?

– А если бы потом немцы не напали?.. И не поступила директива?.. Кто бы из нас ходил в провокаторах?

Старший батальонный комиссар взял из лежавшей на столе пачки папиросу, протянул зажженную спичку Павлову, который тоже достал папиросу, затем прикурил сам, тоскливо и беспокойно глядя в суровое и бледное лицо собеседника, в его светлые и упрямо-колючие глаза, выражавшие душевную муку и смятение разума. После продолжительного молчания, потушив в алюминиевой пепельничке окурок, сказал со вздохом:

– Я поначалу очень сомневался в вашей виновности… 

А сейчас убедился: вы как военачальник виноваты…

– Значит, по-вашему, командуя округом, я ничего не сделал в целях укрепления его боеготовности, а потом, командуя фронтом, тоже ничего не достиг? – Взгляд Павлова был напряженным, глаза метали стрелы.

Старший батальонный комиссар после короткого раздумья ответил:

– Если б командование Западного фронта ничего не предпринимало после начала агрессии, немцы, возможно, уже были бы у стен Москвы… Следствию надо будет знать не только то, что полезного сделано бывшим командующим Павловым, но и то, что он должен был сделать, но не сделал, и по каким мотивам не сделал… Этим интересуется и нарком обороны. 

– Старший батальонный комиссар скользнул задумчивым взглядом по лицу Павлова. 

– Вот вы говорите о своей роли в укреплении боеготовности войск округа. Этого никто не отрицает. Но ведь укреплением могущества армий Западного Особого, как и других военных округов, непрерывно занимались высшее командование, вся страна, партия и правительство. 

Это не громкая фраза, а сущая правда. Вспомните о новых формированиях на территории округа, о количестве полученной боевой техники, о комплектовании частей командным составом, о многих мероприятиях… И вы лично сделали многое, что вам полагалось делать. Даже очень многое!.. 

– Он на мгновение примолк, будто споткнувшись о мысль, что говорит столь назидательно с человеком, который еще вчера обладал огромнейшей властью. Однако продолжил: 

– Но не все, что требовалось, и не сделали весьма существенное, за что и держите ответ, ибо ваши просчеты привели к тяжелым последствиям. Я начинаю улавливать психологическую сущность ваших ошибок и хочу сказать вам о той, возможно, вашей вине, которую никто фиксировать в документах не будет. 

Пост командующего военным округом, может быть, еще не соответствовал ни уровню вашего мышления, ни зрелости характера истинного полководца, ни глубине необходимых знаний.

– С этим я не могу согласиться, – после недолгого молчания глухо сказал Павлов, – хотя нечто в этом роде мне когда-то сказал вскользь мой учитель профессор Романов…

– Вот видите, – чуть оживился старший батальонный комиссар. – Вам все-таки надо с этим согласиться…

– Да не привык я отказываться от приказов!

И снова потекли вопросы, в которых уверенно звучали знание распоряжений, поступивших из Москвы в округ, информированность о степени и качестве их исполнения, знание объема деятельности командующего войсками округа и фронта, его конкретных дел; в этих вопросах звучали и логически точно выстроенные предположения, догадки и допущения. Формулировались они таким образом, что уже в самой их постановке просматривались ответы, которые потребуются следствию…

Павлов по этим вопросам чувствовал, что судьба его предрешена, понимал, что и старший батальонный комиссар знает, чем все кончится. И самым страшным для него было то, что ранее бывшее белым теперь категорично выглядело черным. И даже в его собственных глазах. После предостережения Москвы не поддаваться на провокацию он в свою очередь одергивал подчиненных, остужал сердитым окриком, особенно разведчиков, которые накаляли атмосферу. 

Ведь, казалось, нет ничего на свете, чего бы он боялся. Ходил в сабельные атаки на беляков под Перекопом и в районе Тарнополя, рубился с врагами в песках Туркестана и на КВЖД, врывался на танке в колонны франкистов в Испании… А сейчас его обвиняют в трусости… 

Он боялся не самой войны, которая лишь где-то брезжила, а того, как бы нелепый случай в пограничье не вызвал осложнений с немцами, за что ему пришлось бы расплачиваться, и шедшая из штаба округа в Москву информация напоминала спокойное звучание своеобразного камертона в предгрозовой атмосфере. 

Этот камертон Павлов держал в своих руках и для получения угодного высшему руководству звучания с расчетливой силой ударял им: реже – о суровую твердь истины, чаще – о пустоту, предполагая, что к этому звучанию все равно никто всерьез не прислушивается.

И ему пришлось, глядя правде в глаза, признать, что в преддверии войны он как командующий округом не сделал многого из того, что обязан был сделать.

Приговор суда был беспощаден…


Иван Стаднюк "ВОЙНА" стр. 210-214 

Вал новостей из Украины

День сегодня выдался интересный. Новостей из Украины просто вал, да таких, что свидомитам недели три скакать хватит.Начну с того, что сегодня, 4 июля, военный оркестр Украины впервые ис...

Европа, или глянь чё делается!

Тот случай, когда не надо ничего выдумывать, править или расписывать своими словами. Ниже дословный пост о европейских реалиях эмигрантки Елены Клаасен, работающей в Голландии медиком. ...

Hippy End (из Германии): Сливочного масла нет, вообще, мясо протухшее

Сообщение от Hippy End, бежавшего из Харькова в Германию: Вот мне тут в комментариях написали, что в Германии никаких предвестий ухудшения жизни из-за резкого снижения поставок росси...

Обсудить
  • Вообще странно пытаться делать какие-то выводы опираясь на художественную литературу, а не на документы следственного дела в отношении Павлова. Его вина - проявленная им халатность. Которая повлекла за собой тяжкие последствия и гибель и пленение сотен тысяч подчиненных ему солдат и командиров. За это его в итоге и осудили. Вполне справедливо.
  • Хотелось бы знать и более общую картину - был ли перед войной заговор военных? зачистили ли его под корень? или не все фигуранты заговора и близкие к нему по духу были убраны? создал ли Сталин через месяц после начала войны тайное следствие по предательству? что оно накопало?
  • Как версия сгодится.
  • Павлов был командующим округом, дислокацией войск их комплектованием и военным планированием занимался генеральный штаб в лице ЖУКОВА. Вина Павлова в провале первых дней не очевидна, а вот ошибки Генерального штаба на лицо. Не мог Павлов предполагать, что в первые дни у него на правом фланге, в результате массовой сдачи в плен литовских и эстонских частей появится дыра в 150 км куда хлынет целая танковая группа. А разговор с Куликом, так это чистой воды фантазия автора, ни тот не другой подтвердить или опровергнуть его не смогут.
  • По моему это из фильма "Битва за Москву". Но не Важно. Важно, что всегда результаты подвига- коллективная собственность. Поражением владеет только один. И тогда и сейчас общая задача размывается сетью подзадач. Павлова конечно жалко. Он точно не Власов. И описанная не один раз директива привести войска в боевую готовность пришла, когда диверсанты Бранденбурга перерезали все провода (условно). Адмирал Кузнецов поступил иначе. Он не боялся и флот отразил все налеты авиации противника. Волевые качества. Павлов виноват за то, что жил по принципу, как бы чего не вышло. Думаю у прочитавших и свои, современные, примеры есть. Но главное не в этом. Была системная ошибка. Наказать систему не возможно и из нее на заклание выделяется один представитель.