Случилась эта история в нашем Заречье пару лет назад, как раз когда лето выдалось жаркое, сухое, такое, что земля на огородах трескалась, а речка наша обмелела так, что ребятня её вброд перебегала, даже коленок не замочив.
Дом нашего Афанасия - самый крайний, аккурат у речного спуска стоит, окнами на воду смотрит. Столько лет в поле спину гнул, а не согнулся. Посмотришь на его руки - широкие, мозолистые, словно корни у старой яблони. Сразу видно: эти руки ни дня без дела не сидели. Давно он один живет, хозяйку свою схоронил. Соседки поначалу всё вздыхали: тяжело мужику одному хозяйство держать. А он ни на что не жаловался. Встает до свету, печь топит, скотину кормит - всё сам, только смотрит иногда так, что сердце щемит.
И была у него одна радость великая, один свет в окошке - внук Серёжа. Каждое лето, с самого раннего детства, мальчонка у деда гостил. Афанасий с весны начинал дни считать. Бывало, иду мимо с чемоданчиком своим фельдшерским, а он уже забор правит или крыльцо подкрашивает. «Для Серёньки, - говорит, - чтоб не споткнулся пострел».
И вот наступил июнь. Жара стоит, пчелы гудят, пахнет дорожной пылью да нагретыми на солнце ромашками. Захожу я к Афанасию - давление померить, у него по весне скакало немного. Открываю калитку, а во дворе тихо так, только куры квохчут. Смотрю, сидит мой Афанасий на чурбачке возле сарая. В руках бумажку какую-то держит. Рядом почтальонка наша, Нюра, мнется, глаза прячет.
- Что случилось, Афанасий Петрович? - спрашиваю тихонько.
Он медленно так голову поднимает. Глаза сухие, спокойные, а лицо будто за минуту на десять лет постарело. Посмотрел на меня, потом на бумажку эту.
- Телеграмму Нюра принесла, - голос у него ровный, глухой. - Сын пишет... Серёжа в этом году не приедет. Лагерь у него какой-то спортивный, потом соревнования, секции... Занят мальчик. Вырос.
Он долго смотрел на этот тонкий листок, а потом аккуратно, уголок к уголку, сложил его и спрятал в нагрудный карман выцветшей рубашки. Хлопнул себя по карману мозолистой ладонью, вздохнул.
- Ну, дело молодое, - сказал он, глядя куда-то поверх моей головы, на покосившийся скворечник. - Понимаю я всё. Растет парень, свои дела теперь. Всё правильно.
Сказал - и пошел к колодцу за водой. А я стою и чувствую, как у самой в груди всё сжимается. Видела я, как у него пальцы дрожали, когда он эту телеграмму складывал. Ох, и тяжелый денек тогда выдался... Померила я ему давление - высоковато, конечно. Дала таблетку, посидела рядом молча. Что тут скажешь? Словами такую тоску не вылечишь.
Прошла неделя. Другая. Деревня наша живет своим чередом: утром стадо выгоняют, как жара спадет - огороды поливают, ну а вечером на лавочках собираются новости обсудить. Иду я как-то вечером с вызова от бабы Шуры, прохожу мимо двора Афанасия. И чую - краской пахнет масляной. Заглядываю через плетень, а там Афанасий свою старую лодку-плоскодонку в ярко-зеленый цвет красит. Кисточкой водит старательно, каждую досочку промазывает.
- Бог в помощь, сосед! - окликаю. - Никак на большую рыбалку собрался?
Он оборачивается, лоб от пота рукавом утирает.
- Да вот, лодку в порядок привожу, - отвечает степенно. - Серёжа приедет, на сомов пойдем. Он эту лодку страсть как любит.
Я так и замерла у калитки. Прямо ком в горле встал.
- Петрович... милый ты мой человек, - вздохнула я. - Ты бы себя поберег по такой жаре. А лодка-то к спеху ли сейчас? Вроде ж писали... занят Серёженька нынче, дела у него...
А он кисточку в банку опустил, посмотрел на меня своим ясным, чуть усталым взглядом и говорит:
- Мало ли что там написали, Семёновна. Вдруг соскучится душа, да примчится мой Серёнька? Прибежит на берег, а у деда лодка не крашена... Не дело это...
И так всё лето. Куда бы я ни шла, везде видела его тихие хлопоты. Зайду в медпункт свой, окно открою - а со стороны реки стук топора раздается. Это Афанасий новую скамейку мастерил под старой ивой, где они с внуком всегда ловили рыбу. Крепкую такую скамейку, со спинкой. Доски зашкурил так, что они на солнце светились, ни единой занозы не оставил.
Потом пошли дожди грибные. Соседки мои только и успевали корзины из лесу таскать. Заглянула я к Афанасию - а он как раз противни с нарезаными белыми из печи достает. Запах по избе такой плывет, что слюнки текут - сразу зима вспоминается и суп горячий . В углу банки с малиновым вареньем выстроились. Ягоду к ягоде собирал, самую крупную, самую сладкую.
Соседи, конечно, замечали всё. Кто-то головой качал, кто-то шептался за спиной. Дед Митрий как-то не выдержал, подошел к нему у сельпо:
- Ты бы, Афанасий, поберег себя. Чего надрываешься? Сказано же - не будет мальца. Зря только спину гнешь.
Афанасий посмотрел на него, улыбнулся одними губами:
- А мне, Митрий, не в тягость. Я, когда для него делаю, вроде как с ним разговариваю.
Смотрю я на них, на стариков наших, и думаю: дети вырастают, улетают из гнезда, у них своя жизнь бурлит. А старики остаются. И всё, что у них есть - это вот это ожидание. Они ведь не обижаются, не требуют ничего. Они просто берегут место в своем сердце и в своем доме. Накрывают на стол, даже если гостя нет. Сушат грибы, чинят удочки.
Август выдался прохладным. Как солнце за лес сядет - сразу свежестью от реки тянет. В воздухе густо пахло поспевающими яблоками, да укропом с чесноком - бабоньки по дворам соленья крутили. Я сидела у себя на крылечке медпункта да наводила порядок в своей старенькой фельдшерской сумке. Тихо кругом, только часы на стене тикают. Жизнь идет.
И вдруг слышу - тарахтит по грунтовке наш вечерний ПАЗик из райцентра. Остановился у развилки, хлопнул дверями. Смотрю, а со ступеньки спрыгивает паренек. Высокий, худой, с рюкзаком на одном плече. Серёжа! Вырвался-таки! Сердце у меня так и ёкнуло. Я сумку отложила, вышла за ворота да вслед ему смотрю, благо спуск к реке оттуда хорошо видать. Стояла и смотрела издали, а душа прямо замирала...
Серёжа шел быстро, почти бежал. Вот он распахнул скрипучую калитку. Во дворе было пусто. Он огляделся. На крыльце стояли его маленькие намытые резиновые сапоги. На полке выстроились трехлитровые банки, доверху набитые сушеными белыми грибами, а на столике ровным рядком светились банки с вареньем. В углу сарая аккуратно, в рядок, были выставлены удочки. На них новые лески, яркие поплавки.
Мальчик медленно прошел по двору. Бросил рюкзак на траву. Спустился к реке. Я видела, как он замер на берегу. На воде покачивалась свежевыкрашенная зеленая лодка, а рядом, под ивой, стояла новенькая, гладкая скамейка.
И тут из сарая вышел Афанасий. В руках у него была старая керосиновая лампа - чистил, наверное. Он поднял глаза. Дед и внук смотрели друг на друга. Расстояние между ними было не большое, но в эти секунды, казалось, время в нашей деревне остановилось.
Руки у Афанасия дрогнули, но лампу не выронил. Замер на секунду, будто поверить не мог своим глазам, а потом бережно, на ощупь, поставил керосинку на пенек. Он шагнул навстречу.
Серёжа бросился к нему, обхватил старика за плечи, уткнулся лицом в выцветшую рубашку. Афанасий гладил его по отросшим вихрам, что-то тихо приговаривая.
Потом они отстранились друг от друга. Серёжа вытер лицо рукавом, посмотрел на лодку, на удочки у сарая, на сапоги на крыльце. У него подбородок задрожал. Он поднял на деда глаза, полные слез, и спросил:
- Деда... ты всё лето меня ждал?
Афанасий улыбнулся. Той самой светлой, бесконечно доброй улыбкой, от которой морщинки у глаз собираются в лучики. Положил свою тяжелую руку на плечо внуку и ответил:
- Я всегда тебя жду.
Мальчишка снова бросился ему на шею, и плечи его затряслись от беззвучных рыданий. Он плакал, обнимая старика, понимая вдруг то, чего не объяснишь никакими словами. Понимая, что в этом большом мире, где все куда-то бегут, соревнуются, спешат, есть одно место, где время не имеет значения. Где тебя ждут не за победы и медали. Где для тебя всегда покрашена лодка и собрана самая крупная малина.
Я тихонько повернулась и пошла к себе. Иду, а перед глазами всё расплывается от слез. Да и не стыдно мне этих слез, дорогие мои. Это слезы чистые, как колодезная вода.
Вечером того же дня я видела, как они сидели вдвоем на той самой новой скамейке у реки. Пили чай из старого термоса, смотрели, как солнце садится за лес, окрашивая воду в розовый цвет. И столько было покоя в этой картине, столько правильного, вечного...
Эх, жизнь... Бежим мы куда-то, торопимся. Всё кажется, что важное - оно там, впереди, в делах больших да достижениях. А самое главное - оно вот тут, рядом. В умении любить так, чтобы не требовать ничего взамен. Просто любить, просто ждать.
Вот и думаю я теперь: а ведь у каждого из нас есть кто-то, кто нас ждет. Или кто-то, кого ждем мы. И неважно, сколько времени прошло, неважно, какие телеграммы мы получаем. Главное - чтобы в доме нашем всегда было место для тех, кого мы любим.
Ваша Валентина Семёновна
" Записки сельского фельдшера "
От Галины Ногаевой
взято вконтакте
Оценили 29 человек
64 кармы