Как России увеличить благосостояние россиян в 1,7 раза

Доверяй, но проверяй

Увеличиваем благосостояние страны почти вдвое — и для этого не нужно ни открывать гигантское месторождение, ни строить свою Силиконовоую долину. Даже «Сколково» не обязательно. Звучит как утопия? А между тем именно такой сценарий — прирост ВВП на душу населения на 69 % — вытекает из строгих математических моделей французских экономистов Янна Алгана и Пьера Каю. Изучив данные за семьдесят лет по мигрантам в США и их странам исхода, они выделили неожиданный фактор, мощнее которого для экономического роста просто нет. Это обобщённое доверие — готовность человека положительно ответить на вопрос: «Можно ли доверять большинству людей?». Если бы в России этот показатель достиг шведского уровня в 63 %, ВВП на душу населения подскочил бы на 69 %.

Для сравнения: та же «прививка доверием» дала бы Великобритании лишь 5 % прироста, Германии — 7 %. Иными словами, наша экономика сегодня переплачивает колоссальную «таксу» за взаимную подозрительность. Каждый контракт, каждая сделка, каждый совместный проект буксует в песке недоверия — а песок этот, как выясняется, вполне можно убрать. Но сначала надо понять, откуда он взялся.

Александр Александрович Аузан, профессор, доктор экономических наук, декан экономического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова/ Данный материал основан на статьях ученого. Источник — scientificrussia.ru

Ответ на этот вопрос потребовал многолетней полевой работы. Институт национальных проектов, экономический факультет МГУ, Российская венчурная компания, а затем и Сбер — исследования, охватившие десятки тысяч респондентов по всей стране, — вскрыли картину одновременно тревожную и обнадёживающую. Россия — страна не с одним, а с двумя культурными ядрами.

Первое — «И-Россия»: мегаполисы, Урал, Сибирь, Дальний Восток. Примерно четверть населения — и, по оценкам декана экономфака МГУ Александра Аузана, три четверти ВВП. Это люди, которые, по формуле Даниила Гранина,

«делают, не спрашивая разрешения». Их запрос к государству — свобода предпринимательства, конкуренция, модернизация, демократические институты.

Второе ядро — «К-Россия», коллективистская Россия малых и средних городов, сёл, глубинной страны. Три четверти населения, основной избиратель. Их культурный архетип, описанный Юрием Лотманом, —

«архетип отдания себя»: готовность вложиться без условий в идею, в судьбу своей земли, в общее дело. Их запрос — социальная защита, сильное государство, справедливое перераспределение.

Важнейший момент: оба ядра вполне производительны. Восточноазиатские чудеса — Япония, Корея, Китай — построены на коллективистском фундаменте. Успехи Запада — целиком и полностью на индивидуалистском подходе. Проблема России не в том, что одно ядро «хорошее», а другое «плохое». Проблема в том, что их сигналы, поднимаясь из глубин общества на поверхность, сталкиваются и, по выражению Аузана, аннигилируются. Возникает слабая институциональная среда, требующая от власти бесконечного ручного управления.

Неслучайно, как показал ещё Сэмюэл Хантингтон, такие «двухъядерные» страны — Россия, Турция, Мексика — имеют пониженный уровень доверия. Все они когда-то отстояли суверенитет перед лицом Запада путём перехвата технологий — и получили второе культурное ядро. Россия, по Хантингтону, обрела его при Петре Великом, и с тех пор мы спорим: кто русский человек — индивидуалист или общинник? Западник или славянофил? Оказывается, спор этот не эфемерный. За ним — реальная экономическая цена, измеряемая десятками процентов ВВП.

Три Д от Аузана

Рецепт лучшего благосостояние россиян на самом деле не так и сложен. Надо только реализовать его на практике. В научной школе А. А. Аузана это называется «3Д-культурой»: длинный взгляд, доверие большинству, договороспособность.

Первое Д — длинный взгляд является фундаментом. Без него два других не построить. Россия, как и, скажем, Франция, исторически не привыкла смотреть далеко вперёд. Века революций, войн, потрясений выработали защитную реакцию: бойся будущего, не ошибайся, живи сегодняшним днём. Исследователи считают, что у россиян предельно высокое избегание неопределённости — мы панически боимся ошибки. Но законы, суды и нормальные правила игры не дают мгновенной выгоды. Их надо строить сегодня, а отдача придёт через годы. Если люди живут одним днём, они не будут вкладываться в институты. А без институтов нет доверия. Без доверия нет роста. Замкнутый круг. Как его разорвать?

Неожиданный ключ — право на ошибку. Нужно перестать считать провал клеймом и начать относиться к нему как к уроку. Общество, в котором боятся ошибиться, не строит долгосрочных планов и не запускает инноваций просто потому, что за любой неудачей следует не анализ, а приговор. Если мы хотим длинного взгляда — надо сначала разрешить людям падать и вставать. В малых городах России страх перед предпринимательским провалом гораздо выше, чем в мегаполисах. Общество, которое клеймит провал, само отрезает себе путь к инновациям.

После кризиса 1997 года Южная Корея радикально изменила отношение к банкротству, превратив его из несмываемого социального клейма в стандартную юридическую процедуру. Снятие страха перед финансовым провалом и государственная поддержка венчурного сектора привели к тому, что таланты стали смело уходить из консервативных корпораций, запустив мощный бум корейской ИТ-индустрии и стартапов.

Финляндия после падения мобильного бизнеса Nokia сделала ставку на поддержку тысяч уволенных инженеров, запустив для них беспрецедентную программу грантов, переобучения и передачи неиспользуемых патентов. В результате вместо массовой безработицы на обломках одного гиганта выросла одна из сильнейших стартап-экосистем Европы, переродившая экономику страны через инновации.

У России свой путь: между вековыми «авось» и «небось» — теми самыми категориями, которые отражают одновременно и крайнюю осторожность, и головокружительную готовность к риску.

Второе Д — доверие большинству — преподнесло два парадокса, мимо которых нельзя пройти. Парадокс первый: высшее образование в России, как показало многолетнее наблюдение за одними и теми же студентами в девяти университетах, не повышает, а статистически значимо снижает обобщённое доверие. Не потому, что образование плохое, а потому, что в стране со слабой институциональной средой университет вынужден готовить студента к реальности, где излишняя доверчивость опасна. Это тревожный звонок: система образования должна работать иначе, если мы хотим вырастить общество с высоким кредитом доверия.

Парадокс второй, обнадёживающий: у российских предпринимателей уровень обобщённого доверия в полтора раза выше, чем у населения в целом. Откуда у прагматиков бизнеса такая вера в людей? Ответ — в истории , которую Аузан описывает через ироничную фразу предпринимателя девяностых:

Ничто так не укрепляет веру в человека, как стопроцентная предоплата.

За тридцать лет российский бизнес прошел путь от тотального недоверия к партнерству. Жесткие меры безопасности вроде залогов сменились стопроцентной предоплатой, которая со временем снизилась до минимума. Снижение рисков укрепило взаимное доверие, что позволило максимально упростить контракты, убрать из договоров многостраничные пункты о судах и существенно сократить сопутствующие трансакционные издержки. Вопрос — почему его нельзя просто взять и размножить на всю страну? Да потому что на пути стоит всё тот же короткий взгляд: строительство институтов не даёт немедленной отдачи, а общество, боящееся неопределённости, не готово ждать.

Третье Д — договороспособность — самое трудное. До школы Аузана эту характеристику практически не изучали, и, видимо, её дефицит — особая метка двухъядерных стран. У нас споры решаются мучительно: в одной культурной среде обратиться в суд — норма, в другой — стыд; где-то ссылаются на авторитет, где-то — на закон. Но главная беда — в российском культурном коде компромисс считается слабостью. Есть такое высказывание, например: «Заключили компромисс, и все разошлись недовольными».

Задача на ближайшее будущее — перевести компромисс из позора в достоинство, и это тяжелейшая социокультурная операция именно потому, что два ядра (И-Россия и К-Россия) видят правду по-разному. Исследователи выяснили, что страны, сделавшие ставку не на конкуренцию как доминанту, а на сотрудничество и достижение согласия, вырываются вперёд. «Счастливая семёрка» — Дания, Норвегия, Швеция, Финляндия, Исландия, Швейцария, Нидерланды — лидирует по удовлетворённости жизнью, качеству институтов и гражданской культуре. России, с её аннигилирующими сигналами от разных ядер, нужны «промежуточные институты» — инструменты культурной трансформации без шока.

Человеческий капитал России

Однако доверие и 3Д-культура — лишь первый контур счастливого российского будущего. Вторым столпом роста должен стать человеческий капитал, который Россия накопила, но до сих пор не умеет использовать в полную силу. В 2022 году на Московском академическом экономическом форуме Аузан сформулировал это как парадокс «ножниц»: по качеству человеческого капитала мы на первых местах в мире, а по ВВП на душу населения — далеко не на первых.

Исследование трудовой миграции в Германию, США и Израиль показало: в IT, математике, физике, химии наши специалисты абсолютно конкурентоспособны — и против местных, и против других мигрантов. В искусстве, спорте, медиа — конкурентоспособны относительно. И это не случайность: международные исследования демонстрируют, что сильные математические школы характерны именно для Франции, Германии и России — таков культурный код. Беда в том, что наша экономика с её сырьевым креном не «переваривает» этот капитал и выталкивает его за рубеж.

Если ножницы сомкнутся путём истечения мозгов, мы потеряем главный ресурс в мировой гонке. Если же создать условия для реализации «золотых мозгов» внутри страны — это и станет мотором прогресса. У России кое-что уже получается на этом фронте. Во-первых, цифровые экосистемы. Мы — одна из трёх стран мира, породивших полноценные цифровые платформы (две другие — Китай и США). Европа во всем своем величии не создала ни одной. Цифровые гиганты вроде Сбера, Яндекса и VK превратились в новые мощные платформы, которые во многом работают эффективнее привычных государственных органов. Люди и бизнес доверяют этим экосистемам гораздо больше, ведь они позволяют совершать сделки, совершать покупки и получать услуги буквально в один клик, полностью избавляя от лишней бюрократии и скрытых расходов.

Сегодня сохранить и развить эти технологии — важнейшая задача для всей страны. Даже если зарубежное оборудование и «железо» со временем будут устаревать из-за санкций, наши главные козыри никуда не делись: это сильнейшие ИТ-кадры, уникальные алгоритмы и российская математическая школа, которые до сих пор остаются одними из лучших в мире. Во-вторых, наши креативные индустрии. Сегодня это 2,8 % ВВП; в развитых странах — до 6,8 %, и цифра растёт. Например, российские видеоигры уже настолько глобально конкурентоспособны, что их основной рынок — за рубежом. Как и программы. Последние ограничения в IT-сфере могут попросту убить отечественную индустрию и выдавить умников за границу.

Третье главное преимущество России заключается в создании инноваций, которые опираются на таланты людей, а не на огромные деньги. Нам не нужно слепо копировать Кремниевую долину, где частные инвесторы легко рискуют миллиардами. В российских реалиях государственные деньги жестко контролируются прокуратурой, поэтому классический венчурный бизнес за пятнадцать лет попыток выдал лишь скромные демонстрационные образцы. Вместо этого в стране сформировалась уникальная экосистема для огромного количества сильных специалистов — инженеров, математиков и дизайнеров. Развитие идет не за счет прямых вливаний из бюджета, а благодаря созданию умных правил игры, налоговых льгот и удобных цифровых платформ, которые позволяют талантливым людям легко запускать свои проекты и работать без лишних барьеров.

Все вышесказанное не требует миллиардов бюджетных ассигнований. Необходима твердая и непреклонная воля исполнителя и инициатора. Российская экономика способна выйти на траекторию роста, дающего 50–70 % прироста ВВП на душу населения в горизонте пятнадцати-двадцати лет. Но это не случится само собой. Главное условие — осознанная и последовательная политика, направленная не на подавление одного из культурных ядер (И-Россия и К-Россия — они обе производительны!), а на диалог, медиацию, совместные институты.

Хватит ли у России сил на такой рывок? Россия способна на такой прорыв благодаря своему культурному коду. Закон конкурентной специализации доказывает: страна, которая создала космический корабль, спутник и атомную станцию, но не смогла сделать хороший автомобиль или компьютер, побеждает там, где задача совпадает с ее сильными сторонами. Главная цель сейчас — превратить эту национальную особенность в осознанное преимущество. Тогда амбициозный прогноз роста в 70 % и более станет реальным ориентиром для той России, которую мы создаем прямо сейчас.

Источник: https://topwar.ru/284083-kak-r...