Парное молоко

— Забери ты свою рогатую обратно, Влас, Христом-богом прошу. Мне коза в хозяйстве — как телеге пятое колесо.

Фаина Петровна стояла у калитки в наброшенном на плечи платке и глядела на соседа так, будто он привёл к ней не козу, а беду на верёвочке. А коза, белая, с одним рыжим ухом, в это самое время деловито объедала куст смородины и на хозяйкины слова внимания не обращала.

— Фая, ну будь человеком, — дед Влас переминался с ноги на ногу, чемодан стоял у забора. — Меня дочь к себе забирает, в город, в квартиру на девятый этаж. Куда я с Райкой? В лифт её прикажешь водить? Подержи недельку, я подводу пришлю, отвезу к куму в Лужки. Неделю всего.

— Знаю я твою неделю. Неделя у тебя растягивается, как старая резинка на трусах.

— Фаина!

— Что — Фаина? Сорок лет Фаина. — Она поджала губы, но верёвку из рук соседа всё же приняла. Не глядя, будто та сама в ладонь легла. — Корми чем?

— Сеном корми, веткой, очистками. Она неприхотливая, всё ест. Доить умеешь?

— Я, Влас, до тебя двадцать лет корову держала. Уж козу-то как-нибудь.

Дед Влас засуетился, обрадовался, чмокнул козу в лоб, подхватил чемодан и засеменил к автобусу, пока хозяйка не передумала. А Фаина Петровна осталась стоять посреди двора с верёвкой в руке и с этим белым лохматым недоразумением, которое смотрело на неё жёлтыми, в узкую щёлочку, глазами и жевало.

— Ну и чего вылупилась, — сказала Фаина. — Радости-то мне.

Райка мекнула в ответ и потянулась мордой к платку.

— Платок не трожь. Платок не еда.

***

Жила Фаина Петровна одна. Пятый год одна, как схоронила своего Гаврилу. Дом большой, в три окна по улице, пятистенок, муж рубил сам, на совесть, чтоб детям и внукам хватило. Да только не сложилось у них с детьми. Был сынок, Витенька, да помер ещё крохой, от воспаления лёгких, в ту весну, когда дорогу размыло и до больницы было не доехать. Больше Бог не дал. Так и прожили вдвоём, Фаина да Гаврила, всю жизнь — а теперь и его не стало, и осталась она в большом доме совсем одна, как зерно в пустом амбаре.

Была у неё родня — сестра старшая, Таисия, в райцентре жила. Да два года как и Таисию схоронили. А у Таисии — дочь, Ольга. Племянница, стало быть, Фаине. Других-то родных и нет на всём белом свете.

С Ольгой они с тех самых похорон и не разговаривали.

Вышло всё по-глупому, как оно обычно и выходит.

После сорока дней Ольга осталась помочь тётке прибраться, разговорились, и завела племянница свою песню: тёть Фай, что ты тут одна куковать будешь, дом холодный, зимой заметёт — никто и не хватится; поехали к нам, в город, у нас комната есть. А Фаина возьми да и встань на дыбы. Это, значит, я свой дом брошу, Гаврилину работу, могилки, всё хозяйство — и поеду к тебе приживалкой, угол просиживать? Это я тебе обуза, да? Это вы меня в дом престарелых пристроить хотите, только хитро так, через комнатку?

— Тёть Фай, да ты что, какой дом престарелых, — растерялась тогда Ольга. — Я ж от души.

— От души у неё. Знаю я вашу душу. Поезжай-ка ты, Оля, к себе. И не учи меня, как мне на моей земле жить.

Ольга уехала. Обиделась, видать, крепко — за всю заботу да на тебе, мордой об стол. Звонить перестала. А Фаина — что Фаина? Фаина характер показала. Гордая была, в отца. Сама себе сказала: и не нужна мне ничья жалость, проживу. И жила. Только телефон, бывало, в руки возьмёт, на Ольгин номер посмотрит — да и положит обратно. Не я первая начинала, не мне и мириться. Так два года и просмотрела на тот номер.

А тут — коза.

***

Райка оказалась бестией, каких поискать.

В первое же утро она каким-то манером отвязалась, проломила хлипкий заборчик между огородами и ушла в гости к соседке Инне — да не куда-нибудь, а прямиком на капустную грядку. Когда Фаина прибежала на крик, от молодой капусты осталось воспоминание да обкусанные кочерыжки, а Райка стояла довольная, с зелёным листом, свисавшим изо рта, как флаг победы.

— Это что ж такое делается! — Инна, дородная, в фартуке, наступала на Фаину, как туча. — Ты её нарочно ко мне пустила? Я эту капусту с рассады нянчила!

— Да на что ты мне сдалась, капуста твоя, — отбивалась Фаина, хватая козу за верёвку. — Сама не рада. Навязали на мою голову.

— Навязали ей! А мне теперь что — кочерыжки солить?!

Кончилось тем, что Фаина в тот же вечер отнесла соседке свою рассаду — последнюю, что для себя берегла, — и две банки прошлогоднего мёда впридачу. Молча поставила на крыльцо, буркнула «не поминай лихом» и ушла. А ведь два года к Инне и носу не казала — гордость не пускала, после того как однажды повздорили из-за межи.

— Ну Райка, — сказала Фаина дома, грозя козе пальцем. — Из-за тебя я перед Инкой как нашкодившая девчонка. Довольна?

Райка мекнула и легла, аккуратно подобрав ноги, и стала похожа на большую неопрятную подушку.

А наутро дала молока.

Фаина подоила её — руки сами вспомнили, не разучились, — процедила через марлю, налила полную кружку и попробовала. Молоко было густое, сладковатое, тёплое, пахло травой и летом, и было его столько, что одной хоть залейся.

Сидела Фаина за столом, пила это молоко в пустой кухне, где тикали ходики да капал рукомойник, и поймала себя на том, что разговаривает.

— Хорошее у тебя молоко, Райка. Жирное. Гавриле бы понравилось, он парное любил, прямо из-под… — Она осеклась. Поставила кружку. — Тьфу. С козой разговариваю. Совсем одичала.

Но на другое утро снова доила. И снова разговаривала.

***

Неделя прошла. И вторая. Подводы от Власа всё не было — у кума в Лужках, передавали, то покос, то крыша потекла, не до козы. Фаина для виду ворчала, а на деле уже и сама как-то не торопила. Привыкла.

Странное дело: дом будто ожил. С утра — встать надо, подоить, выгнать, привязать на лужок у речки. Днём — следить, чтоб опять чего не натворила. Вечером — загнать, задать сена. Хлопоты, морока — а в хлопотах оно как-то и день короче, и вечер не такой длинный, и подушка не такая холодная. Фаина и сама не заметила, как стала разговаривать с Райкой обо всём на свете: про погоду, про Гаврилу, про то, что крыша над сараем прохудилась, про то, что цены в магазине совсем кусаются.

А молока было много. Девать некуда. Часть Фаина творожила, часть отдавала той же Инне — помирились на козьем молоке, теперь чуть не каждый день друг к дружке через дырку в заборе, которую Райка проломила да так и не залатали. Но всё равно оставалось.

И вот сидит Фаина как-то вечером, смотрит на полную крынку, и думает: молоко-то детское. Самое детское молоко. Им бы дитёнка поить, а не творог из него давить.

И вспомнила про Олиного сынишку. Тимку. Внучатый племянник, стало быть. Сколько ему теперь? Семь, поди, уже. А она его и видела-то от силы пару раз, мальцом совсем. Растёт где-то в городе, а она тут одна с козой.

Фаина взяла телефон. Посмотрела на Ольгин номер. И, как всегда, положила.

— Не я первая начинала, — сказала она вслух. Но в этот раз вышло как-то неубедительно. Райка за стенкой, в сарае, мекнула — будто не поверила.

Фаина опять взяла телефон.

— А что я ей скажу-то? Прости, мол, дура была? Так не дура я была, права была. Дом-то вон, стоит, не бросила… — Она помолчала. — А молоко-то и вправду детское. Чего ему пропадать.

И вот тут её осенило. Не мириться же она звонить будет — упаси бог, гордость не велит. Она по делу позвонит. Про молоко. Дескать, коза завелась, молока полно, а ребёнку городскому парное козье — первое дело, для здоровья. Возьмите, мол, пока не пропало. По-хозяйски. Без всяких этих нежностей.

Повод. Был бы повод, а там видно будет.

Руки тряслись, когда набирала. Три года, считай, не набирала этот номер.

— Алло? — голос у Ольги был настороженный, чужой. Не узнала, видать, номер-то.

— Оля. Это я. Тётя Фая.

Молчание в трубке. Долгое. Фаина даже подумала — бросит. Сердце колотилось, как у девчонки.

— Тёть Фай? — наконец, тихо. — Что-то случилось? Ты заболела?

— Да типун тебе. Здоровая я. — Фаина набрала воздуху и зачастила, чтоб не передумать: — Я чего звоню-то. Коза у меня. Райка. Молока даёт — хоть залейся, девать некуда. А молоко козье, парное, оно для детей — самое то, для костей, для всего. Тимке твоему в самый раз. Так ты это… приехала бы, что ли. Забрала. А то пропадает добро.

Опять молчание. А потом Фаина услышала в трубке такое, от чего у самой защипало в носу. Ольга — плакала. Тихонько так, в сторону, чтоб не слышно. Да разве спрячешь.

— Ты чего, Оль? Я ж про молоко…

— Да я поняла, тёть Фай, — сказала Ольга сквозь слёзы и засмеялась враз. — Про молоко. Конечно. Мы приедем. В субботу, ладно? В субботу приедем за молоком.

***

В субботу Фаина с утра не находила себе места. Полы вымыла — хотя и так чисто. Пирог затеяла с яблоками — руки сами тесто месили, давно так не месили. Райку вычистила скребницей до белизны, бант ей хотела повязать, да коза бант сжевала.

Машина подъехала к полудню. Из неё выбралась Ольга — постарела, конечно, в волосах серебро, а так всё та же, Таисины глаза. А следом выскочил пацанёнок — худой, вихрастый, в очочках — и встал у калитки, во все глаза глядя на двор, на сарай, на курицу, на всё это деревенское чудо, которого городскому мальцу и не видывать.

— Здравствуй, тёть Фай, — сказала Ольга и остановилась в двух шагах. Будто боялась подойти ближе. Будто и она все эти годы держала в руках телефон да клала обратно.

И Фаина поняла: сейчас или никогда. Все слова, что она три года придумывала, — гордые, правильные, обидные, — все они куда-то делись. Осталось одно.

— Здравствуй, Оленька, — сказала она и шагнула первой. Обняла. Прижала к себе племянницу, единственную свою кровиночку, и держала, и гладила по спине шершавой ладонью, и приговаривала: — Дурёха я старая. Дурёха. Приехала. Приехала, родная.

— Приехала, тёть Фай. Чего ж не приехать.

А пацанёнок тем временем уже подобрался к Райке. Коза обнюхала его, мальчишка взвизгнул, отскочил, потом осторожно протянул ладошку, и Райка ткнулась в неё мягкой мордой.

— Мам! Мам, она тёплая! И язык шершавый! Мам, а можно я её поглажу? А как её зовут? А она бодается?

— Райкой её зовут, — сказала Фаина, и голос у неё дрогнул. — Бодается, если дразнить. А не дразнить — она ласковая. Хочешь, подоить научу? Молоко-то для тебя, для городского. Пей, расти большой.

— Молоко из козы?! Прямо вот так?!

— Прямо вот так. Самое настоящее. Не из пакета.

И сидел потом городской мальчишка Тимка на низенькой скамеечке, и тётя Фая, обхватив его руки своими, показывала, как надо, и парное молоко звенело о стенки ведра, и Райка стояла смирно, будто понимала всю важность момента. А Ольга смотрела на них и опять плакала — да уже не таясь.

***

Гостили они три дня. Уезжать не хотелось — ни Ольге, ни тем более Тимке, который успел подружиться и с Райкой, и с курами, и с Инниным котом, и с самой Инной, и с речкой, и со всей деревней разом.

— Тёть Фай, — сказала Ольга на прощанье, грузя в багажник банки с молоком, творог, яблоки, что тётка насовала. — Ты прости меня тогда. За комнату эту. Я ж правда от души, а вышло, будто я тебя сплавить хочу. Я потом поняла. А подойти первой — гордости не хватило. В кого мы такие упёртые, а?

— В деда вашего, в Петра. Кремень был мужик. — Фаина махнула рукой. — И ты прости. Это я наговорила тогда с три короба. Одна осталась — вот и одичала, на людей кидаюсь, как собака с цепи. Ты приезжай, Оль. Ты приезжай теперь. С Тимкой. Молока вон сколько.

— Будто за молоком, — улыбнулась Ольга.

— Будто за молоком, — кивнула Фаина.

И обе они знали, что молоко тут вовсе ни при чём. Что можно было бы и без козы, и без молока, и без всякого повода — просто взять да и приехать, просто взять да и позвонить. Что три года потеряли на пустом месте, на одной только дури да гордости. Но раз уж без повода никак, раз уж так оно у людей устроено, что к самому простому и важному надо идти окольным путём, через козу да через крынку, — то и слава богу, что коза. Спасибо тебе, Райка, рогатая бестия. Привёл тебя дед Влас на верёвочке — а ты, вишь, целый дом за собой притащила.

Машина уехала. А через неделю позвонил наконец Влас — насчёт подводы, забрать козу к куму в Лужки.

— Влас, — сказала ему Фаина твёрдо. — Райка остаётся у меня. Сколько надо за неё — скажи, отдам. А не возьмёшь денег — так считай, подарил ты мне её. Лучший подарок в моей жизни, Влас. Не отдам.

И положила трубку.

А в субботу опять приехали Оля с Тимкой. И ещё через одну. И стало в большом доме в три окна снова тесно и шумно, как Гаврила когда-то и задумывал. И на столе стояли две кружки парного — детская, поменьше, для Тимки, и обычная. А вечером, когда укладывались, Фаина наливала себе третью, шла в сарай, садилась на корточки рядом с тёплым лохматым боком и говорила:

— Ну, рассказывай, чего за день натворила.

И Райка, жуя, слушала. И обеим было хорошо.

Автор: G.I.R (Уютный уголок)

взято вконтакте