Собачий нюх... Ретроспектива из прошлого...

У купца Еремея Бабкина сперли енотовую шубу... 

Бывает и так.., что тени и призраки из прошлого..., догоняют в настоящем!Из бессмертного наследия , бессмертного Михаила Зощенко...1923 год...

У купца Еремея Бабкина сперли енотовую шубу. 

Взвыл купец Еремей Бабкин. Жалко ему, видите ли, шубы. 

– Шуба-то, – говорит, – больно хороша, граждане. Жалко. Денег не пожалею, а уж найду преступника. Плюну ему в морду. 

И вот вызвал Еремей Бабкин уголовную собаку-ищейку. 

Является этакий человек в кепочке, в обмотках, а при нем собака. Этакая даже собачища – коричневая, морда острая и несимпатичная. Ткнул этот человек собачку свою в следы возле двери, сказал «пс» и отошел. 

Понюхала собака воздух, повела по толпе глазом (народ, конечно, собрался) и вдруг к бабке Фекле, с пятого номера, подходит и нюхает ей подол. Бабка за толпу. Собака за юбку. Бабка в сторону – и собака за ней. Ухватила бабку за юбку и не пущает. Рухнула бабка на колени перед агентом. – Да, – говорит, – попалась. Не отпираюсь. И, – говорит, – пять ведер закваски – это так. И аппарат – это действительно верно. Все, – говорит, – находится в ванной комнате. Ведите меня в милицию. Ну, народ, конечно, ахнул.                                                                                     – А шуба? – спрашивают.                                                                                                 – Про шубу, – говорит, – ничего не знаю и ведать не ведаю, а остальное – это так. Ведите меня, казните. Ну, увели бабку. 

Снова взял агент собачищу свою, снова ткнул ее носом в следы, сказал «пс» и отошел. Повела собачища глазом, понюхала пустой воздух и вдруг к гражданину управдому подходит. Побелел управдом, упал навзничь.                                                                                                                        – Вяжите, – говорит, – меня, люди добрые, сознательные граждане. Я, – говорит, – за воду деньги собрал, а те деньги на прихоти свои истратил. Ну, конечно, жильцы навалились на управдома, стали вязать.

 А собачища тем временем подходит к гражданину из седьмого номера. И теребит его за штаны. Побледнел гражданин, свалился перед народом.                                                                                                                          – Виноват, – говорит, – виноват. Я, – говорит, – это верно, в трудовой книжке год подчистил. Мне бы, говорит, жеребцу, в армии служить и защищать отечество, а я живу в седьмом номере и пользуюсь электрической энергией и другими коммунальными услугами. Хватайте меня! 

Растерялся народ. «Что, думает,  за такая поразительная собака?» 

А купец Еремей Бабкин заморгал очами, глянул вокруг, вынул деньги и подает их агенту.                                                                                                             – Уводи, – говорит, – свою собачищу к свиньям собачьим.                           Пущай, говорит, пропадает енотовая шуба. Пес с ней…                                    А собачища уж тут. Стоит перед купцом и хвостом вертит.                       Растерялся купец Еремей Бабкин, отошел в сторону, а собака за ним. Подходит к нему и его калоши нюхает.                                               Заблекотал купец, побледнел.                                                                                    – Ну, говорит,  Бог правду видит, если так. Я, – говорит, – и есть сукин кот и мазурик. И шуба-то, – говорит, – братцы, не моя. Шубу-то, – говорит, – я у брата своего зажилил. Плачу и рыдаю! 

Бросился тут народ врассыпную. 

А собачище и воздух некогда нюхать, схватила она двоих или троих – кто подвернулся – и держит. 

Покаялись и эти. 

Один казенные денежки в карты пропер, другой супругу свою утюгом тюкнул, третий такое сказал, что и передать неловко. 

Разбежался народ. Опустел двор. Остались только собака да агент. 

И вот подходит вдруг собака к агенту и хвостом виляет. 

Побледнел агент, упал перед собакой. – Кусайте, – говорит, – меня, гражданка. Я, – говорит, – на ваш собачий харч три червонца получаю, а два себе беру… 

Чего было дальше – неизвестно. Я от греха поскорее смылся. 

1923