Церковное пение в России Памяти Фёдора Алексеевича Багрецова (1812 – 1874 гг.)

Посвящается русским людям, которые любят и ценят родное искусство во всех его проявлениях, чтут и дорожат памятью своих умерших деятелей, оставивших по себе добрую память в их делах и творениях…

Цель настоящего издания сохранить для потомства память о замечательном учителе церковного пения, регенте Московского митрополичьего Чудовского хора, Фёдоре Алексеевиче Багрецове и ознакомить читателя с жизнью и деятельностью этого «…редкого по даровитости, исключительного по скромности, видного и необходимого по роду служения деятеля, гражданина и истинного художника, отдавшего из своей жизни пятьдесят четыре года непрерывному, высокому и честному служению великому делу церковно-певческого учительства и живому, лучшему украшению церкви Божией – прославлению Господа в песнях и пениях духовных». (Урусов)

Как и многие общественные деятели, Багрецов не избежал того равнодушия общества, на которое столько раз указывалось.

Со дня смерти его прошло уже двадцать слишком лет, но до сих пор не появилось в печати обстоятельной биографии Багрецова, а сочинения его, хотя и вращаются во множестве списков искажённых и неверных, не были собраны и изданы. А между тем, сохранение отечественных памятников, в какой бы отрасли искусства они не принадлежали, составляет долг всех истинных ревнителей русской славы.

Уже одно то, что как любимец приснопамятного митрополита московского Филарета, неизменным расположением и любовью которого Багрецов пользовался во всё долгое время его святительства, должно привлекать к нему особое внимание. Как композитор церковной музыки, Багрецов заслуживает изучения всех, интересующихся церковным пением и понимающих значение его в церковно-общественной жизни нашего Отечества. Как регент же Чудовского хора и в особенности как учитель пения, он достоин удивления.

На этом последнем свойстве его таланта и зиждется преимущественно немеркнущая слава Багрецова, как великого художника, не имевшего соперников в этой области.

Лучшая сторона его славы сделалась добычей времени и преданий и только современники его могли насладиться в полной мере тем удивительным мастерством, с которым Чудовской хор под управлением Багрецова исполнял церковные песнопения.

Значение его деятельности лучше всего характеризуется следующими строками, появившимися 25 лет спустя после его смерти: «Число любителей церковного пения не умаляется в Москве, где есть, что послушать. У нас много хороших хоров, но Багрецов в своё время на одном себе нёс всю массу тогдашнего московского любительства в области церковно-хорового пения. Ему принадлежит честь и слава возвращения и воспитания этой любви в художественном направлении и в здравом понимании значения, что есть собственно настоящее хоровое исполнение православных молитвословий. Плодами трудов Багрецова сознательно ли, бессознательно ли и по ныне пользуются десятки регентов по всему нашему обширному Отечеству. Это или прямые ученики его, или наслышавшиеся пения Чудовского хора под управлением Багрецова…Но доросли ли ученики Багрецова до него самого – вопрос открытый. Многие из поклонников Багрецова живы до сих пор. Они, наверное, согласятся с нами, что, как ни высок художественный виртуозный уровень в лучших московских церковных хорах наших дней, как ни часто слышим мы от них музыкальное, чистое, стройное пение, прекрасную в смысле подобранности голосовых тембров звучность, как ни готовы приветствовать всё сильнее и сильнее намечающееся стремление хоровых руководителей облагородить русскую духовную музыку, придать ей, православному пению, приличествующий аскетический характер, – а всё-таки ничто не может изгладить из благодарной памяти хоть раз слышавших Чудовский хор, с Багрецовым во главе, ту массу умилительного, трогательного, захватывающего, чем трепетали тогда их души…». (Журнал «Семья» 1899 г.)

Но историческое значение Багрецова заключается не в одном только таланте – он интересен нам и как композитор церковной музыки, оставивший в своих произведениях образцы прекрасного творчества.

Некоторые критики в последнее время хотя и неодобрительно отзываются о музыкальных сочинениях Багрецова, находя, что они написаны с погрешностями музыкальных правил, однако это не помешало им в своё время разойтись во множестве списков, так велик был интерес к сочинениям Багрецова, которые, не смотря на прошедшее время, до сих пор не утратили своего значения и, сохранив свою свежесть, продолжают производить сильное впечатление.

Во всяком случае, чтобы не говорили эти строгие критики и музыканты, стремящиеся создать новые направления в духовной музыке и отрицательно относящиеся ко всему созданному в этой отрасли их предшественниками, Багрецов останется одним из тех выдающихся деятелей в области церковно-певческого искусства, который оставил по себе славное имя и неизгладимый след в развитии церковно-музыкального дирижёрского искусства и в художественных традициях. В этом отношении он создал целую эпоху, показав, как надо управлять церковным хором и как исполнять церковную музыку.

1. Годы детства и учения Багрецова. Поступление в хор. Назначение походным регентом. Занятие музыкой. Назначение главным регентом Чудовского хора.

«Замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны». А. Пушкин.

Приведенный эпиграф великого поэта применяется столько же к самой личности Багрецова, сколько и к той области искусства, к которой он принадлежал своей деятельностью и в которой оставил такой заметный след.

И неудивительно, если замечательные люди, как Багрецов и подобные ему деятели, «умирают», не оставляя по себе следа, когда поле их деятельности наше церковное пение до сих пор игнорируется, как область искусства, не заслуживающая особого внимания и попечения ни со стороны подлежащего ведомства, ни со стороны нашей так называемой интеллигенции, среди которой на этот предмет царствует полнейшее равнодушие. Отражением взглядов на церковное пение со стороны образованного общества является и современная печать, у которой интерес к церковному пению совершенно утратился.

Однако, несмотря на отсутствие условий, благоприятствующих делу развития церковного пения, между представителями и руководителями в этой области появляются и такие, которые, благодаря своему таланту, природным дарованиям, заметно выделяются своей деятельностью, вносят в литературу церковной музыки посильные и ценные вклады, и оставляют после себя учеников и последователей.

К таким деятелям, бесспорно, следует причислить и Багрецова, заслуги которого по управлению Чудовским хором, перешли уже в потомство. За всё время его деятельности через его руки прошло не одно поколение его учеников, которых можно было встретить повсюду. Достаточно назвать имена С. А. Смирнова († 1903 г.), старшего учителя Придворной Певческой капеллы, вышедшего из малолетних певчих Чудовского хора; П. И. Сахарова, († 1895 г.); П. А. Скворцова, († 1910 г.); А. Е. Светлова, († 1891 г.) ставших приемниками своего учителя по управлению Чудовским хором, составивших себе известные имена и давно оценённых по достоинству, чтобы сказать, что Багрецовская школа и эпоха – не пустая фраза.

Фёдор Алексеевич Багрецов родился в достопамятном 1812 г., в селе Загарье, Богородского уезда, Московской губернии, где отец его был дьячком, который был переведён в Москву, в церковь Спаса на Болвановке, (беднейший приход на Швивой Горке) на пономарскую ваканцию, на место прадедушки Тимофея Ивановича Каржавина.

Недолго пробыл Алексей Фёдорович на новой своей должности. Купаясь, он получил тифозную горячку и умер, оставив жену Анастасию с детьми без всяких средств, которой приходилось поддерживать своё существование изготовлением облачений.

Маленького Багрецова определили в Заиконоспасское духовное училище, в первый класс. Но недолго он оставался там. В училище прибыл учитель пения Чудовского хора, Иван Прохорович, ездивший в то время по духовным училищам московской епархии набирать для хора мальчиков, обладавших хорошими голосами. В числе прочих был взят и Багрецов. С этого времени вся дальнейшая жизнь его, по образному выражению Урусова, «…была непрерывною песнею восхваления имени Господня».

Это было в 1820-1821 гг.

Поступив в хор, Багрецов продолжал, наравне с другими малолетними певчими, учиться в Высоко-Петровском духовном училище, но наука, а особенно латинская грамота, не давалась ему, зато музыкальные способности Багрецова заставили обратить на мальчика особое внимание. У него к тому же оказался великолепный дискант. В скором времени он сделан был солистом. Голос Багрецова был настолько красив и такого высокого регистра, что многие из купцов, любителей пения, держали между собой пари о том, что это не мальчик, а девочка и для разрешения спора, останавливали его в «городе», зазывали в лавки и раздевали.

Учитель музыки и пения во 2-м карабинерном полку, Васильев, автор многих духовно-музыкальных сочинений, пленённый голосом мальчика в своей пьесе «Благослови душе моя Господа» переделал для него место на словах «благословен еси Господи» и «пламень огненный».

Замечательно хорошо пел маленький Багрецов в неупотребляемом теперь концерте Дегтярева «Терпя, потерпев, Господи», в концерте Чернова «Благо есть исповедайтеся Господи» и в трио Бортнянского «Воскресни Боже».

Примечание: Задолго до Рождества, Багрецов с Мечевым, как солисты, начинали готовиться к Посту и разучивать это трио. Учителем мальчиков в то время был «походный» регент Пётр Иванович Мясоедов, выдающийся педагог и хороший музыкант с большим вкусом; он учился у Сапиенца. Перу Мясоедова принадлежит «Отче наш» в ре мажоре, известное более под названием «птичка». Влияние Мясоедова оказалось благотворным для музыкального развития мальчика.

Слушая пение Багрецова в этих пьесах, удивлялись не только высоте, гибкости голоса, но и разумной выразительности исполнения. Дискантом Багрецов пел до 18 лет, и когда его прелестное сопрано потеряло красоту и силу, он начал учиться на скрипке и сделался учителем мальчиков, а в 1835 году был назначен «походным» регентом с отделением хора при митрополите Филарете в Петербурге.

До того времени он успел уже несколько образовать себя в музыкальном отношении: он изучал теорию музыки у Д. Н. Кашина, (1773-1844) учителя музыки при Московском университете и автора многочисленных романсов, платя ему из своих скудных средств по 5 руб. ассигнациями за урок. Затем пользовался советами певчего – баса графа Шереметева, Никитенко, прекрасно знакомого с теорией музыки, но, главным образом, много занимался у Иоганниса, высокообразованного музыканта, капельмейстера Московского Большого Театра.

Примечание: Позже, при участии Иоганниса, у Багрецова составлялись музыкальные вечера, на которых исполнялась преимущественно камерная музыка. Первую скрипку играл Иоганнис, вторую солист Большого театра А. А. Бармин, а альт – Багрецов. На память об этих вечерах Иоганнис подарил Багрецову свою скрипку. В этих же квартетах принимал участие и протоиерей церкви Вдовьего Дома, Павел Михайловмч Нехотьянов, страстный любитель пения, обладавший большим собранием рукописных нот. Страсть Нехотьянова к церковной музыке, по словам Скворцова, доходила до того, что и за совершением проскомидии, он не оставлял карандаша и нотной бумаги...

Воспользовавшись же своим пребыванием в Петербурге, Багрецов стал посещать регентские классы в придворной капелле, где по окончании курса, получил диплом 2-го разряда, а как собственное сочинение им был представлен «Блажен муж», которое А. Ф. Львов одобрил.

Примечание: Находясь в Петербурге, Багрецов часто ходил слушать хор графа Шереметева, состоявший в то время под управлением Сапиенца, от которого и заимствовал манеру постановки и понимание дела.

Будучи командирован в качестве самостоятельного регента в Петербург, молодой Багрецов обнаружил свой учительский талант и выполнил возложенное на него поручение с полным знанием дела. Когда отделение хора, пробывшее едва несколько месяцев под управлением Багрецова, возвратилось в Москву, оно было неузнаваемо: в хоре появилась дисциплина, совершенно отличный строй, чего не было в Чудовском хоре и особая манера исполнения.

Это прекрасное состояние Петербургского отделения хора заставило митрополита Филарета обратить внимание на молодого Багрецова, который продолжал уже ездить с отделением хора в Петербург до 1840 года.

Багрецов в молодости

Главным регентом хора в то время был Парижский, одновременно управлявший и Синодальным хором.

Примечание: Предшественниками Парижского по управлению Чудовским хором были: Прокофий Зарецкий, Побединский и священник Михайлов.

Парижский был дворянин-чиновник, любитель и знаток церковного пения, не получавший за свой труд никакого вознаграждения, а занимавшийся только из любви к искусству.

После Парижского, который сам отказался от управления Чудовским хором, Филарет хотя и ценил выдающиеся способности Багрецова, но по молодости не определил его регентом, а назначил таковым дьячка церкви Черниговской Божией Матери, Андрея Николаевича Попова-Черниговского, который больших музыкальных способностей не имел и, будучи к тому же больным, занимать это место долго не мог и после ухода Черниговского в 1840 году, регентом Чудовского хора был назначен Багрецов.

Примечание: Ещё был приглашаем регентом, солист Синодального хора, впоследствии оперный певец В. Куров, но и он указал на Багрецова.

2. Состав Чудовского хора в 40-х годах прошлого столетия. Реорганизация хора Багрецовым. Отзывы современников о пении Чудовского хора. Первый публичный концерт в пользу кандиотов в 1862 году.

Ко времени назначения Багрецова в должности главного регента, Чудовской хор находился не в блестящем состоянии: ни по составу голосов, ни по искусству исполнения, он ничем не выделялся от других частных хоров и, к тому же, в хоре не было никакой дисциплины.

Вступив в управление хором, Багрецов энергично принялся за дело улучшения пения, а также озаботился об обновлении состава хора лучшими голосами. Прежде всего, он резко переменил манеру пения и из прежнего крикливого, вычурного, сделал его спокойным, осмысленным и строго музыкальным.

Московская публика, непривычная к новому пению и, не понимая всех музыкальных тонкостей, отнеслась холодно и к молодому регенту и к обновлённому им хору. Но, знакомясь более и более с пением хора, стала ценить мастерство Багрецова и тогда имя последнего начало пользоваться широкой известностью, а популярность его, как выдающегося регента, выросла очень, как в самой Москве, так и далеко за пределами её.

Однако переустройство хора стоило Багрецову много труда. Некоторые из старших певчих, бывшие уже по несколько лет в хоре, (из них особенно солист бас Лавров и тенор, дирижёр на отделения, П. Заозерский) не хотели исполнять требований молодого регента, считая себя вполне знающими дело и потому не подлежащими учению. Непослушание этих, а с ними и других, не давало Багрецову возможности улучшить пение хора, и он вынужден был просить митрополита об определении непослушных на другие должности. По удалении тех лиц, дело пошло успешнее и года через два-три, Москва услышала ещё небывалое у неё пение: безукоризненно стройное, нерастягиваемое, но и неспешное, благоговейное, вполне приличное духу православного богослужения.

С этого времени за Чудовскими хором установилось на долгое время первенство не только среди московских хоров, но он выдерживал сравнение с известным хором графа. Д. Н. Шереметева, находившегося под управлением талантливого регента – композитора Г. И. Ломакина, так равно и с придворной капеллой.

Действительно, исполнение Чудовского хора достигало в то время такой высокой степени совершенства, что всякий раз производило на слушателей необычайное впечатление.

Вот что рассказывает Н. П. Гиляров-Платонов во 2-й части своих автобиографических воспоминаниях, гл. ХХIII: «Вольное певчество тогда далеко ещё не было развито как теперь, когда можно насчитать более десятка частных хоров, из которых каждый считает певчих десятками, почти до сотни. Больших частных хоров было только два: Табачниковский, человек в 60, и Прокофьевский, или Прокофия, (его называли последним именем) любителя купца, человек в 80.... По рекомендации своих временных сожителей (Гиляров, будучи студентом, жил в Москве и, не имея своего угла, попал однажды к своим землякам певчим, у которых и проживал), продолжает Гиляров, пришлось выслушать три, четыре службы, несколько исполненных хором, в котором они состояли. Какое то «Тебе Бога хвалим», они считали своим совершенством и приглашали послушать. Я был, видел, как сам Прокофий, седой старик с чёрной повязкой на лбу, постоянно им носимой, одушевлённо дирижировал, размахивая руками, слышал хвалёных солистов, но живого впечатления не осталось. Другой раз, мы целою гурьбою ходили слушать Чудовской хор в полном сборе. Он уже был под управлением Багрецова, и тогда только что явилось его известное «Ныне отпущаеши» с диссонансами.

Примечание: Не говорит ли Гиляров о сочинении Ессаулова, так как «Ныне отпущаеши» Багрецова, написано лишь в 1860 году, повествование же Гилярова относится к первой половине 40-х годов? По свидетельству Ф. К. Никольского, музыка к «Ныне отпущаеши» написана А. П. Ессауловым по просьбе друга его, протоиерея Михаила Александровича Виноградова, но сочинение это оказалось не по силам рязанскому архиерейскому хору и было послано Багрецову. Спустя месяц, в Москве, в церкви Никиты Мученника в Басманной, под Никитин день, в присутствии обоих друзей, стоявших в алтаре, Багрецов исполнил присланное произведение и так поразил их, особенно впечатлительного Ессаулова, что тот, не выдержал, заплакал, заявив, что никогда не слышал ни такого исполнения, ни такой выразительности в церковном пении...

Мои спутники были в восторге и признавали, что такая пьеса по силам только Багрецову и только Чудовскому хору. Случай послушать знаменитое произведение, достойным образом исполненное, представился скоро: Чудовские должны были полным хором петь всенощную у Алексея митрополита, в Рогожской. Церковь была набита битком, когда мы прибыли. Надобно было протискаться, чтобы стать ближе к клиросу. Пение было действительно мастерское, сама же пьеса известна, она, кажется, исполняется и доселе.

О впечатлении, произведенном на предстоящих можно судить из того, что немедленно после того, как замерли последние звуки, кто-то чисто одетый, но из купцов по видимому, потянулся к клиросу, поманил певчего или самого регента и сунул ему в руку десятирублёвую кредитку. Это было своего рода рукоплесканием. Да, «Ныне отпущаеши» Багрецова и по духу таково, что ему приличнее быть исполненным в концертном зале, а не в храме...».

Граф Дмитрий Николаевич Шереметев, любивший очень церковное пение, в свой приезд в Москву в 1843 г., услышав пение Чудовского хора, пригласил его петь в церковь Шереметевского Странноприимного Дома, где до того пел собственный небольшой хор графа под управлением Наумова.

Примечание: Славный род графов Шереметевых, всегда отличавшийся любовью ко всему прекрасному в области искусства, неизменно любил и покровительствовал церковному пению. Граф Николай Петрович (1751-1806) «отличавшийся душевным благородством и живым благочестием», любил церковное пение и благолепие. Сын его, граф Дмитрий Николаевич († 1871) составил свой хор, во главе которого были Сапиенца и Ломакин. Ныне здравствующие графы Сергий и Александр Дмитриевичи тоже не чужды традициям своего рода: первый из них занимал пост начальника придворной капеллы при Александре и обладает богатым собранием сочинений по духовной музыке. Граф же Александр Дмитриевич стоит в настоящее время во главе придворной капеллы; он большой любитель музыки и сам композитор, имеет свой оркестр и хор. Последний стоял на высокой степени совершенства, когда был под управлением известного талантливого композитора-дирижёра А. А. Архангельского.

В этом храме, устроенном акустически, пение Чудовского хора оказалось еще лучше, отчего в церковь стала собираться вся столичная интеллигенция. Много бывало молящихся в дни поминовения устроителей Дома и, особенно, в так называемое Сборное Воскресение (в первое Воскресение Великого поста), когда Чудовской хор пел в полном составе, исполняя ряд классических произведений наших духовных композиторов. В этот день обширный домовый храм бывал переполнен высшей аристократией и любителями церковного пения, съезжавшимися сюда из всех концов Москвы, чтобы послушать образцовое пение Чудовского хора.

Среди этих любителей нередко можно было видеть и иноверцев. Обычай этот сохранился и до сих пор, где и посейчас продолжает петь Чудовской хор.

В церкви Шереметевского дома нередко можно было наблюдать регентов и любителей пения, следивших за пением хора с камертонами в руках, но верность интонации, как и всегда, бывала безупречна – в продолжение всей службы нельзя было подметить малейшего понижения данного тона.

В этом храме впервые было исполнено Багрецовым двуххорное «Отче наш» Сарти, до того неизвестное в Москве, и двуххорная же «Херувимская» Бортнянского, о существовании которой раньше в Москве и слышно не было.

Публика не находила слов для выражения своего удовольствия за такое пение и восторженным похвалам не было конца.

В церкви Шереметевской больницы неоднократно бывал граф Мих. Юр. Виельгорский, известный виолончелист и композитор, отозвавшийся о регенте хора так: «…да, пение хора вполне разумное, благоговейное; можно не только слушать с удовольствием, но и молиться; музыкальное чувство регента велико, слух его безукоризнен, при котором только и возможно достичь такого идеального строя и вполне правильной фразировки; теперь Бортнянский виден и понятен вполне (исполняли концерт «Восхвалю имя Бога моего). Пение этого хора выше нашей Придворной капеллы; жаль, что он не обладает такими голосами, какие есть в капелле. Наш историк М. П. Погодин, сообщая о смерти в 1855 году Гр. С. С. Уварова, отмечает в своём дневнике, что «на панихидах хор Митрополичьих певчих с удивительным искусством возглашал священные песни смерти».

Целый ряд такого рода единогласных отзывов современников Багрецовского времени свидетельствует нам, что это был за чудный хор и до какой высокой степени совершенства было доведено в нём исполнение и что руководитель его в действительности обладал выдающимся талантом и в своё время был явлением далеко незаурядным. Недаром, время управления Багрецова Чудовским хором считается лучшим и составляет в его истории самую блестящую страницу.

Таким образом разумность, художественность исполнения и слава регента укрепилась навсегда и Москва того времени обязана Багрецову развитием музыкального вкуса по отношению к церковному пению – многие сочинении, исполнявшиеся раннее того, в руках Багрецова получили совершенно другую постановку. Им был введён и объяснён Бортнянский, сочинения которого до того почти не исполнялись, за исключением «царской» херувимской, а в почёте был Дегтярев и Ведель.

Багрецов своим талантом, бесспорно, влиял на облагораживание вкусов и сглаживал, поскольку подсказывало ему чутье, ходульность тогдашнего репертуара и поэтому Багрецова по справедливости можно считать церковно-музыкальным воспитателем, имеющим право на титул православного эстетика и воспитателя духовно-музыкального вкуса москвичей.

Ещё более удостоверилась московская публика в таланте и познаниях Багрецова, когда с благословения митрополита Филарета был дан им в 1864 г. первый публичный духовный концерт в пользу кандиотов соединёнными хорами Чудовским и синодальным в то время управлявшимся регентом Зверевым, учеником Багрецова.

Дав разрешение на публичный духовный концерт, митрополит Филарет получил много писем, не одобрявших разрешения, как не виданное до тех пор новшество – исполнять церковное пение в зале, в котором происходят пляс и игрища.

Желая поэтому, чтобы в концерте было сохранено должное благоговение, владыка сделал распоряжение, чтобы известные и почётные лица из духовенства, как например, И. М. Богословский-Платонов, С. И. Зернов, С. К. Смирнов и другие заняли места в первом ряду и при исполнении молитвы Господней «Отче наш» (Сарти) – должны были встать и тем показать пример остальной публике.

Относительно рукоплесканий владыка просил сделать анонс о недопущении таковых.

Публики в этом концерте было масса, а также и материальный успех его был необычайный. За неимением достаточно билетов, публика, входя в зал, бросала деньги и входила без билетов.

В художественном отношении концерт прошёл не менее блестяще и произвёл потрясающее впечатление на публику, собравшуюся в необычайном для залы собрания числе.

В этом же концерте было исполнено в первый раз и «Ныне отпущаеши» Багрецова, в котором соло на словах «яко видеста очи мои» было неподражаемо исполнено тенором Стремляновым и басом Крыловым и произвело на слушателей глубокое впечатление.

Ставя в программу концерта «Ныне отпущаеши» своё сочинение, Багрецов хотел поместить его под именем Турчанинова, как и в концерте в Московской Практической Академии, где собственно впервые эта пьеса была исполнена, но П. К. Ленгольд, владелец музыкального магазина, помещавшегося в те времена на Ильинке, отсоветовал это делать, говоря, что если пьеса не понравится, за что же будут бранить ни в чём неповинного Турчанинова. Багрецов согласился с мнением своего приятеля и «Ныне отпущаеши» появилось в программе с именем Багрецова.

Этим концертом было положено начало публичных духовных концертов в Москве, хотя разрешение на оные, как будет видно далее, и в позднейшее время нелегко было добыть от духовного начальства такому лицу с большими связями и положением, как Ломакин.

3. Занятие Багрецова с хором. Требовательность его при разучивании и постановке пьес. Манера дирижирования. Состав хора. Отношение Митрополита Филарета к хору и его регенту.

Багрецов обладал великим учительским церковно-музыкальным талантом – в этой исключительной силе его дарования, как было указано выше, и заключается не поблекнувшая до сих пор слава Багрецова, как несравненного учителя церковного пения.

Способ его преподавания отличался задушевностью толкового слова, покорявшего себе внимание певцов, глубокою осмысленностью, умением узнавать мысль сочинителя и способностью выражать текст музыкальными терминами, получившими от него в практическом применении необычайную жизненность. Будучи одарён талантом и тонким вкусом к музыкальным красотам и обладая даром внутреннего проникновения в смысл слов, Багрецов умел понять исполняемую вещь и обратить внимание на особенности и мелочи, проходившие у других не замеченными. По этой причине при разучивании пьес, в отношении понимания и исполнения их, Багрецов был в высшей степени требователен, настойчив и предъявлял хору такие требования, которые он не мог часто выполнить по своему недостаточному музыкальному развитию.

Вот несколько примеров.

При разучивании 2-х хорного «Тебе Бога хвалим» Бортнянского №5, на словах «Тебе убо просим..... их же честною кровию искупил еси», Багрецову не нравилась нота с точкой, она казалась ему не гладкой. Желая придать больше молитвенности этим словам, он требовал от хора исполнить это место, как написано у автора, но, в тоже время, и сгладить точку. Добиваясь этого, он измучил себя и хор, не получив желаемого исполнения. Багрецов решился уничтожить точку, сказав при этом – беру грех на себя и тогда в исполнении хора получилось желаемое.

Ещё памятный случай. Приготовляя хор к Великому Посту и, делая обычную спевку, Багрецов приказал пропеть «Покаяния отверзи ми двери» простого напева. Когда хор исполнил эту пьесу не только стройно, но с такой выразительностью и осмысленностью, что Багрецов опустил руки и, прижав к себе скрипку, не управлял более, заплакал, и по окончании пения сказал: «Хотелось, чтобы вы повторили ещё, но боюсь, что споёте хуже...».

Вот третий случай, но уже курьезный.

Репетируя «Тебе поем» Дубянского и, добиваясь от хора полной постепенности в уменьшении звука, Багрецов много раз заставлял повторять окончание пьесы и недовольный исполнением, беспрерывно повторял: «Тише, тише, господа…», и стал раздражаться... «Да тише же!» громко сказал Багрецов, обратившись к первому стоявшему за ним басу. «Что Вы, Фёдор Алексеевич, я давно уже молчу…» – ответил тот обиженным тоном.

Постановка Багрецовым многих сочинений создала у его учеников и последователей традицию их исполнения, а Чудовской хор и до сих пор, не смотря на многие перемены им испытанные за последние годы, всё-таки сохраняет в своём пении какую-то неуловимую особенность, ему одному свойственную, особенно, когда хор поёт в большом составе.

А в пении Багрецовско-Чудовского хора поражала, прежде всего, его жизненность, так скажем, стройность исполнения, великолепное произношение слов текста и его отличная звучность. В этом пении слышна была не одна только музыка, но и полное осмысленное выражение слов текста. Здесь на первом плане стоял текст, а потом уже музыка, у других на оборот.

И в собственных сочинениях Багрецова текст всегда господствует, а не служит лишь предлогом для внешне-музыкальных проявлений.

Ритмический такт или размер в пении Чудовского хора при Багрецове можно уподобить тому, что в поэзии называется «белыми стихами».

Ритмический такт в пении подчинялся смыслу текста, в этом и заключалась тайна необычайного впечатления, какое производил Багрецов своим исполнением. В этом исполнении у Багрецова всё было глубоко продумано, стильно, безукоризненно с технической стороны, при этом он проявлял то, что так не поддаётся определению словами, то, что можно назвать творчеством исполнения. Проявляется же это творчество в таких малых штрихах, которые нельзя обозначить никакими нотными знаками и с которых собственно только и начинается истинное искусство.

Обиходное же пение исполнялось простым без искусственным церковным напевом, что ближе всего подходит к духу православной церкви. Эта постановка обиходного пения, состоящая в простоте и без искусственности, следовательно, доступности понимания народной массы и хорошему действию на неё и составляло драгоценное качество «московского» пения, которое доставило славу митрополичьему хору времени Филарета и Багрецова.

Чтобы полнее охарактеризовать особенности Багрецовского пения, всего лучше привести отзывы современников Багрецова, слышавших Чудовской хор под его управлением. Вот, что говорит Урусов: «Католический, органный характер большой части сочинений Галуппи, Сарти, Веделя и других, утрачивал свой исключительный облик лишь при исполнении их Багрецовым, в исполнении которого особенно ярко выступала симпатичнейшая черта, безусловно подтверждающая справедливую славу Чудовского хора, блестела под невидимой волшебной рукой регента (дирижёром неуместно назвать Багрецова) и сказалась вот в чём: на ритм пьесы и на самые звуки он смотрел как на слуг, необходимых для изображения всей глубины текста. Багрецовско-Чудовской способ исполнения таким образом мирил католические почти полусветские сочинения Запада с самым чутким православным требованием, в то же время оставаясь на высшей точке полной художественности. Черта эта не совсем утратилась и доселе: она, более или менее, ярко сквозит ещё в московском, будь оно во Владимире пении из-под рук многочисленных учеников Багрецова»…

«Величайшим достоинством Багрецовского пения, было помимо безукоризненного строя и изящества гармонии звуков, ещё и необыкновенная простота выразительности. Слушаешь пение Багрецовского хора, будто читаешь стихи великого поэта: так всё уместно, гладко, правдиво, родственно чувствам и слуху, как будто вся эта масса художественных красот и не была подготовлена заранее, будто здесь на клиросе, или эстраде и родилась, явилась как бы сама собой. Таким образом, мы считаем Багрецова истинным образцом, высоким и типичным представителем православного церковного регентства».

«...Но как сохранить и передать потомству, пишет тот же Урусов, те красоты неуловимые и неописуемые, которые передавал в пении Багрецов-регент? Мастеров пения много, но исполнителей мало. А многие ли умеют различать значение слов: петь, исполнить?

Багрецов был исполнителем в самом обширном смысле этого слова. Спетое им сочинение сразу получало определённую физиономию и навсегда оставалось запечатлённым в памяти слушателя, отражаясь на самых сокровенных струнах его души. Таких людей, каким был Багрецов с его высокоталантливою натурою и деятельностью, любят, чтут, знают и привыкают к ним толпы людей самого разнообразного состава, влекомые жаждою духовного наслаждения. А таковыми наслаждениями в духе народно-православном всего вернее следует признать именно церковное пение, художественно и осмысленно изложенное композитором и прочувственное художником-регентом в исполнении Багрецовско-Чудовской хор вполне удовлетворял этим требованиям. Особенно силою и глубиной смысла отличалось у Багрецова пение великопостных служб и Страстной седмицы. Исполняя партесные концертные сочинения Багрецов не рабствовал перед формами музыки; его дух и чувства не укладывались в готовые писанные метрономические клеточки и поэтому в пении его хора не слышалось холодной механической, жёсткой рассчитанности и автоматического однообразия ритма, но было нечто жизненное, бесконечно разнообразное, гибкое, мягкое, теплом охватывающее слушателя, проникающее и возвышающее до молитвы...».

Другой современник Багрецова, протопресвитер Успенского собора В. С. Марков в своём слове по случаю исполнившегося в 1899 году 25-летия со дня кончины Багрецова, делает такую характеристику Багрецовского пения: «…Отличительной особенностью пения хора под управлением Багрецов было строго церковное направление, заключающееся в необыкновенной стройности, соединенной с художественностью исполнения... Багрецов одарён был особенною святою искрою огня вдохновения, которая сообщалась от него и всем исполнителям церковных песнопений под его руководством. Под влиянием этого вдохновения он не любил рабски следовать определённым формам готовых сочинений; как мастер своего дела, как художник в пении он влагал всю свою душу, оттого при его пении живо ощущалось нечто особенно сердечное, согревающее и приводящее в умиление слушателя...».

«…В Москве во время Филарета и его знаменитого регента Багрецова, прозванного музыкальным богословом за необыкновенную его способность растолковывать текст, процветал и господствовал Чудовской хор, процветал музыкально-церковно; господствовал, как законодатель пения. Хор этот в руках Багрецова передавал с таким совершенством сочинения даже и не русских композиторов, что многих как бы породнил с русским народом, со старинным русским церковным пением, трогая слушателей до слёз…».

Переходя к характеристике управления хором Багрецовым, нужно сказать, что он обладал изумительным дирижёрским талантом и в этой области искусства был в полном смысле виртуозом.

В его манере дирижирования было нечто привлекательное, совсем особенное, своё.

Управляя хором Багрецов, не прибегал к обычным внешним приёмам дирижирования – к открытым взмахам рук.

Вся сила его влияния на хористов заключалась в незаметных и самых умеренных движениях руки, при этом без рисовки и позы и во внутреннем воздействии на хор, что, однако, внушало одушевление в исполнителях.

И действительно, в управлении хором при врождённом артистическом темпераменте и музыкальном таланте Багрецов обладал тем удивительным мастерством, «…которое превращало хор в одно чудесное целое, проникнутое общим стремлением выразить исполняемое произведение согласно намерениям его руководителя».

Это внутренняя, так сказать, неуловимая черта дирижирования хором. Внешнее же управление выражалось у Багрецова тем невидимым для молящихся движением руки и взором, которые заставляли хор понимать и улавливать всякий намёк его дирижёра, олицетворявшего в то же время всей своей фигурой полное спокойствие.

Бывало, говорит один из типичных московских любителей пения, незабвенный покойник сделает вот так: просовывает большой палец правой руки в петлю правой шали сюртука, наклонит указательным и разом, словно какая машина, запоёт тебе, и так вот словно сорвёшься и полетишь куда-то. Да, он одним взглядом заставлял звуки хора расти громко и торжественно или незаметно стихать и замирать…

«Внутреннее настроение регента и его подчинённых, чувство благоговения, дух молитвенный и сознание важности служения обнаруживались во всём внешнем поведении певцов. Управление хором велось так, что, не зная лично управителя, трудно было отличить его от других певцов, так мало выделялся он среди своих подчинённых, которые угадывали каждый его незаметный для других жест... Как живая восстаёт в нашей памяти его почтенная типичная личность…» (Прот., Марков).

«Багрецов был вдохновенный дирижёр. Он умел вдохнуть жизнь в каждое сочинение, в каждый аккорд, умел сообщить свой художественный экстаз подведомственному хору и тот прямо ударял по сердцам слушателей. В этом исполнении не только было всё музыкально и технически совершенно, но всё было одухотворено и прочувствовано. А достигалось это какими-то совсем ни для кого невидимыми средствами. Багрецов, как истинный благочестивый человек, и сам стоял лицом к алтарю, и певчим не позволял от него отворачиваться в сторону регента; дирижёрские же его взмахи были доведены до минимума, до еле заметных движений руки, которые, тем не менее, умели вдохновлять хор, делать из него что было угодно его даровитейшему регенту».

Сколько эстетической красоты и художественной правды в этой манере управления с клироса церковным хором, и какой прекрасный пример для подражания!.. Это была поистине художественная натура. Вот почему в лице Багрецова воплотилось представление об идеальном православном регенте церковного хора.

В. М. Орлов, в своём сочинении «Искусство церковного пения», характеризуя регентирование Багрецова, совершенно неосновательно пишет, что последний «выдумал будто бы целую систему знаков при помощи рук».

Это неверно. Никакой системы знаков Багрецов не выдумывал, а только при помощи долгих репетиций, подготовлял хор так, что доводил его до взаимного понимания, почему при дирижировании и не было ему необходимости прибегать к каким бы то ни было движениям, между тем, как большая часть регентов, особенно современных, при дирижировании, постоянно прибегает к чрезвычайным знакам, доходя при этом до утрировки, до смешного.

Эта неприличная и непристойная православному храму манера дирижирования – вырисовывать музыкальное содержание пьесы посредством открытых, резких, порывистых движений руками и прибегания к театральной аффектации, – пошла в Москве и распространилась со времён покойного регента синодального хора, а позже директора синодального училища церковного пения В. С. Орлова († 1907) и, к сожалению, прочно привилась у регентов-учеников синодального училища, «…которые, во время дирижёрства позволяют себе совершенно недопустимое в храмах, во время богослужения, розмахивание руками, сжимание и разжимание ладоней и. т. п. телодвижения, возбуждающие смех и смущение в богомольцах...». А между тем, синодальный хор поставлен во главе других хоров в Москве, манера пения, им исполняемого и манера дирижирования у регентов этого казённого хора должна служить образцом для всех!

И на концертной эстраде Багрецов становился всегда лицом к публике, имея хор за спиной, в середине пространства, образуемого хором, разделённого на две части. А в настоящее время, регенты, в подражание оркестровым дирижёрам, повернулись спиной к публике.

За церковными службами, при пении в большом составе, хор размещался на оба клироса, независимо от расстояния между ними.

Багрецов становился на правом клиросе, а на левом, один из его помощников. Солисты оставались при своих отделениях, становясь на противоположных клиросах.

Начальное «аминь», могуче и торжественно произносили оба клироса вместе, а далее, пение ектений, прокименов, тропарей и проч. чередовалось по клиросам. Однохорные же нотные пьесы исполнялись одновременно обоими клиросами.

«…Багрецов и ученик его, Сахаров, музыкально развились, не выходя из недр и стен архиерейского подворья. Как регенты православного хора, вышедшие из народа в умении держать клирос и себя во время богослужения, управители Чудовского хора всегда служили образцом для собратии по профессии».

«…Обязанности регента несравненно выше дирижерских, тут помимо познаний музыкальных, необходимо твёрдое знание порядка и круга церковных служб, богатых по содержанию смысла символического, исторического, догматического и канонического. И лишь со знанием церковно-славянского языка достижима полнота пригодности регента для дела. Без того, никакая техническая развитость в музыке, почерпнутая из консерваторских колодцев, никогда не даст «настоящего» регента для православного клироса, будь это профессор, насквозь прошпигованный медалями и дипломами...».

Благодаря обаянию своей личности и той популярности, какой Багрецов пользовался в музыкальном мире Москвы, он образовал тот «чудный» Чудовской хор, подобно которому едва ли когда будет в Москве другой такой.

Достоинство и блестящее качество Багрецовского Чудовского хора заключалось главным образом в том превосходном и постоянном составе голосов, преимущественно из лиц духовного звания, привычных к духовному пению, которых сумел собрать вокруг себя Багрецов.

Его ближайшими помощниками по управлению хором были: А. И. Мечев, исполнявший во всё время службы Багрецова должность старшего помощника регента. Он поступил в Чудовской хор мальчиком в 1821 году, почти одновременно с Багрецовым. Другие два младшие помощника: П. И. Сахаров и П. А. Скворцов, тогда еще молодые, но знающие и уже успевшие зарекомендовать себя перед своим учителем.

К сожалению, Сахаров умер в 1895 году (48 лет). Невыразимо было жаль таланта, погибшего в цветущем возрасте. П. И. Сахарова можно бесспорно назвать лучшим учеником Багрецова. Он являлся хранителем и воплотителем лучших традиций Чудовского хора. Управляя хором, он воскресал прошлое...

Из состава больших певчих особенно выделялись басы: Богословский, Шумов, Орлов, Фиников, Морозов, Беляев, Виноградов, Пётр Ильич Протопопов, Страхов, Владимирский, Крылов, Семен Иванович, Успенский Андрей, Глинков, Дурцевский, Кудрявцев (без руки).

Пётр Ильич Протопопов – впоследствии ключарь Успенского Собора. Своим исполнением в концертах Бортнянского «Господи, кто обитает» и «Блажен муж», доводил Багрецова до слёз. Багрецов любил Бортнянского, исполняя часто его музыку, с особенной любовью останавливаясь на концертах: «Да воскреснет Бог» и «Скажи ми, Господи, кончину мою», в исполнении которых проявлял всю силу своего дарования.

Крылов Семён Иванович – превосходный певец, прельщавший редкой красотой тембра своего чудесного бархатного голоса. Крылов впоследствии был взят в придворную капеллу.

Успенский Андрей – обладавший очень обширным басом, мощным по силе и диапазону голосом.

Глинков – замечателен, как чтец Апостола, Паремий. После чтения Глинкова утрачивался интерес к протодиакону и все изумлялись, что в тщедушном теле Глинкова мог заключаться такой необыкновенной силы голос.

Октавы: Десницкий, Скворцов Семён, Михаил Миронович, Картушин.

Михаил Миронович – Настоящей фамилии его не знали, а все называли по имени.

Теноры: Скворцов Арсений, Любимов, Зерцалов, Успенский, Зверев, Афершев и Стремлянов Александр Иванович. Последний в течение долгих лет служил лучшим украшением Чудовского хора в Багрецовское время.

Скворцов Арсений – любимец М. Филарета за простое пение. У него был необыкновенный высоты голос. Скворцов хотя был уже стар, но Филарет приказывал посылать его в церковь, на подворье.

Стремлянов поступил в хор на место состарившегося А. Скворцова и представлял собой тип отжившего поколения певчих, смотревших на своё занятие, как на высокое служение Богу. Любовью к духовному пению Стремлянов был так увлечён, что из принципа светской музыки никогда не исполнял. Он обладал не особенно обширным голосом, но чудного тембра, полным необыкновенной теплоты. Из уважения к Стремлянову и мастерству его исполнения, Багрецов на спевках, не делал ему замечаний, но изредка давал советы в деликатной форме: «…я вот так исполнил бы это место…», говаривал он...

С 70-х годов Стремлянов стал терять свой голос, но ещё долго очаровывал своим умением петь и той глубиной чувства, которое он вкладывал в своё художественное исполнение. Когда же голос его действительно стал спадать, Багрецову предлагали заменить Стремлянова другим, но он заметил: «…что на его век хватить и Стремлянова...!».

На одной из спевок, исполняя соло, Стремлянов оборвался.... Дублёр его зло улыбнулся… Поймав саркастическую улыбку дублёра, Багрецов предложил ему исполнить соло... «…Подождите, Александр Иванович». Когда дублёр начал пение, характер исполнения был уже не тот... Багрецов остановил его и заметил: «…Вот, видите ли, молодой человек, а ещё смеётесь... Продолжайте Александр Иванович...».

В начале 80-х годов Чудовской хор, по инициативе своего регента П. А. Скворцова, торжественно отпраздновал 50-ти летний юбилей пребывания Стремлянова в хоре, устроив в честь его концерт, на котором юбиляру была поднесена икона и прочитан адрес, начинавшийся словами: «Среброглавый и златогласый, Александр Иванович...!».

Когда Стремлянов был в хоре уже солистом, как появился в Москве замечательный по силе тенор – псаломщик церкви Св. Николая Мокринского, что в Зарядье, Федор Калинович Никольский, впоследствии принятый в придворную капеллу, а оттуда поступивший на оперную сцену Мариинского театра. В начале своей карьеры, Никольский мечтал поступить в Чудовской хор, но Багрецов по каким-то соображениям не принял Никольского.

Никольский вспоминал: «Я просился к Багрецову в хор, когда ещё был в семинарии. Мне, как любителю церковного пения, очень нравилось пение Чудовского хора, а от Багрецова я был в восторге, и так увлёкался им, что по примеру многих, бегал повсюду по церквам, где управлял он сам. Как-то я решился представиться ему и явился на подворье, прося принять в хор. Багрецов прослушав меня, сказал: «Мне хочется взять Вас, но как штатного, вот выходит Карабчевский в священники, тогда поступите прямо в штат...». За мной так и не присылали. Короче, это был отказ в деликатной форме. Вскоре я поступил в придворную капеллу, а оттуда был приглашен на Императорскую петербургскую оперную сцену. Будучи уже артистом я приехал в Москву и заехал к Багрецову поздороваться. Он, пригласил меня поехать в Николаевский институт, где состоял учителем пения. В институте я исполнил девицам несколько романсов, и мы возвратились домой. За ужином, Багрецов предложил выпить за моё здоровье, закончив тост приблизительно так: «При выборе певцов я мало в ком ошибался, но в этом господине (указывая на меня) я ошибся...».

«Да…», продолжал Никольский: «В деле церковного пения Багрецов был великий мастер; посмотришь теперь – всё рутина, казёнщина... С конца 50-х годов, мне пришлось слышать всё, что появлялось замечательного на артистическом горизонте Петербурга и только трое артистов-художников произвели на меня неизгладимое впечатление: Марио, этот великий артист и несравненный певец, в полном значении этого слова; Иоганн Штраус, неподражаемый дирижёр лёгкой, так называемой, садовой музыки и, наконец, Багрецов, как великий и удивительный исполнитель церковной православной музыки, которого можно назвать единственным и неподражаемым; ни о чём подобном современники понятия не имеют…».

В своём надгробном слове при отпевании П. А. Скворцова (1910), настоятель церкви на Лазаревом кладбище, о. А. Миролюбов даёт такую характеристику Чудовского хора времён Багрецова: «П. А. Скворцову, пришлось трудиться и изучать церковное пение на глазах знаменитого мастера незабвенного филаретовского времени, Фёдора Алексеевича Багрецова... Было у кого поучиться; было, у кого воспринять эту не для всех доступную тайну ведения истинного настоящего церковного пения... Я сам жадно дышал этой дивной атмосферой истинного знания. Традиции и тайны исполнения церковных песнопений и программы той эпохи буду всегда носить в своём вечно благодарном сердце.....

Покойного Павла Арсеньевича я знал маленьким мальчиком, только что поступившим в хор: как теперь вижу, как они вдвоём вместе с Петром Сахаровым, в коричневых нанковых халатиках, усердно изучали тайны скрипичной игры...

В начале шестидесятых годов, хор Чудовской стоял на высоте своей славы. Живо помню я этот маленький Троицкий переулок, каким он был в начале шестидесятых годов прошлого столетия, помню этот корпус знаменитых чудовских певчих с полуоткрытыми окнами, из которых неслись (во всякое время дня) стройные напевы чудных церковных молитв, или умиляющие душу звуки музыкальных инструментов и которые всегда давали знать проходящим, что тут витают неподражаемые орлы чудовской общины.

Большой каменный двухэтажный корпус в те счастливые годы, словно какой-то исполинский механизм всегда пел и звучал. Живо помнится мне, как бывало эта единственная Чудовская капелла поедет на какой-либо приходской праздник... Храм весь залит огнями, народу масса, но почему-то повсюду царила торжественная тишина и строгий порядок. Ни толкотни, ни разговоров не слышно. Все как будто готовились к чему-то необычному. У дверей храма слышен был звучный приятный голос протодиакона, по временам слышались возгласы священнослужащих и всё это сливалось с превосходным пением «чудовских». Молящих великое множество, а в храме, как будто никого не было. Все прониклись одним чувством глубоко-молитвенного настроения, и это чувство строгой умилительной молитвы объединяло всю эту массу людей и уносило в мир надзвёздный, в мир горний... Никто не смел нарушить эту священную тишину праздничного Богослужения. Самый рассеянный человек, приблизившись к храму и взглянув на эту церковную красоту за оградой храма – оставлял все свои суетные помыслы, проникался тем же чувством умиления, тесно примыкал к этой многотысячной толпе и также замирал, и замолкал, как и все другие, а чудное пение лилось и наполняло своими небесными звуками весь храм...

Чудовские в параде.... Взглянешь, бывало, на клирос (певчих), смотришь – стоят: Успенский, Богословский, Стремлянов, Скворцов, октавист…, и сердце радуется у москвичей...

Любителя такого пения из конца в конец обходили Москву для того, чтобы послушать глубоко художественное и вместе с тем молитвенное пение Чудовского хора»...

Говоря о личном составе хора, необходимо заметить, что в то отдалённое время, регент Чудовского хора митрополита Московского имел право набирать хорошие голоса в духовных училищах и в семинарии московской епархии, как был взят и сам Багрецов.

Но и Чудовский хор, в свою очередь, был опустошаем не раз наездами учителей из придворной капеллы, которая, как известно, много лет пополнялась готовыми певцами от Багрецова. Интересен случай, как был взят в капеллу солист, альт Смирнов, ныне старший учитель пения в придворной капелле С. А. Смирнов.

А дело обстояло так.

Командированный из Петербурга учитель пения приехал в Москву набирать для капеллы голоса. В Чудовском хоре он потребовал Смирнова. В хоре оказалось шесть Смирновых. Голоса пятерых из них, оказались неудовлетворительными, шестой же Смирнов, Степан, намеченный заранее приехавшим учителем, был заперт в шкаф... Но когда была предъявлена бумага о взятии именно Степана Смирнова, то Багрецов вынужден был представить и его. По испытании, голос этого Смирнова оказалось выше всяких похвал (брал высокое соль) и он немедленно был взят в капеллу (в 1859 г.) Огорчённый происшедшим, Багрецов отправился к владыке с жалобой на произвол и доложил, что сам готовил Смирнова, как солиста в хор Его Высокопреосвященства, к тому же капелла, имея право набирать голоса по всей России, могла бы миновать Чудовской хор. Выслушав своего регента, Филарет ответил словами: «Бог благословит, отпусти его, так нужно быть...». Но это обстоятельство вызвало со стороны митрополита переписку. Случай со Смирновым был последним и мальчиков из хора более уже не брали в капеллу.

Нечего говорить, что великий иерарх церкви нашей, приснопамятный московский Святитель, Филарет, († 19 Ноября 1867 г.) будучи сам тонким знатоком духовного пения, очень интересовался своим хором и благоволил к его талантливому регенту. Он питал к Багрецову дружбу, которую, по словам Никольского, называл своей «слабостью».

Филарет был знатоком пения. Дед обучал его, держа его, ребёнка на коленях. Был мастер играть на гуслях и гусли стояли в его келье, даже когда он был викарием в Петербурге. Любил музыку старых немецких композиторов. О новейшей говорил, что она в соответствии духу времени имеет характер революционный.

А там, где требовалось поддержать установившуюся заслуженную славу первого московского хора или же отстоять интересы его, владыка являлся всегда ходатаем и заступником...

Вот случай. В одно из посещений Москвы Государем Александром II регент синодального хора, Зверев (ученик Багрецова), желая отличиться, как и Багрецов, получивший высочайший подарок, бриллиантовый перстень, исхлопотал помимо епархиального начальства у министра двора, графа А. В. Адлерберга, назначение синодальному хору петь в Троицкой Лавре в присутствии Государя. Накануне отъезда Багрецову дали знать об этом, он немедленно доложил владыке. Багрецов имел к Филарету свободный доступ во всякое время. Филарет написал тотчас же записку графу Адлербергу, приблизительно такого содержания: что назначение какого-либо хора для сопутствия ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ всецело принадлежит ему, митрополиту Московскому, а потому, если не благоугодно будет, чтобы пел его хор, то в Лавре имеется монастырский хор... Письмо не застало графа – он сопровождал Государя в театр. Между тем, на другой день, с 7 час. утренним поездом синодальные певчие, поместившись в вагоне, ожидали отхода поезда, как вдруг курьер двора привёз распоряжение о возвращение хора домой... в Лавре пел монастырский хор.

Ещё другой случай. Один из видных представителей московского духовенства жаловался Филарету на Багрецова, на то, что хор опоздал к началу освящения храма и тем нарушил общее благолепие торжества... «Ну, что же тебе хочется», вопрошал его Владыка, «Не с умыслом он сделал это, не могу же я его уволить, ведь Багрецов у меня один».

Это отношение к Багрецову не мешало Филарету зорко следить за состоянием хора и художественным уровнем его исполнения. Он не забывал благодарить хор и его регента, что владыка делал тогда, когда хор, по установившемуся обычаю, приходил христосоваться к нему.

Происходило это так: весь хор становился в зале и по данному келейником знаку, начиналось пение пасхальных песнопений. Владыка же выходил из своих внутренних покоев в гостиную, рядом с залой, становился в угле и невидимый хору, слушал пение.

Как-то раз после концерта Бортнянского «Приидите нового винограда рождение», хор запел другой пасхальный концерт Дегтярева «Днесь всякая тварь веселится и радуется». Едва пропели несколько тактов, как келейник знаком останавливает пение и передает Багрецову приказание владыки, вместо слова «тварь» петь «плоть…». С этим исправлением текста концерт исполняются и до сих пор...

После пения Филарет входил в зал... Хор вместе с регентом делали поклон до земли, «в ноги». Два келейника вносили красные яйца. Первыми подходили к нему малые певчие, потом большие, причем Багрецов называл всех по фамилии. Владыка каждого одаривал яйцом, большим давал по два. Последним подходил Багрецов, которого владыка одаривал фарфоровым яйцом.

В одно из таких христосований владыка сказал: «Благодарю вас, вы утешили меня своим пением... прекрасна придворная капелла, но у меня своя хороша...». Обращаясь уже в сторону Багрецов, прибавил, «Спасибо тебе...».

Митрополит со всеми близкими, даже викарными архиереями, говорил на «ты».

В свою очередь, преосвящённый Леонид, епископ Димитровский, христосуясь с Багрецовым, целовал его, то в одну щеку, то в другую, говоря при этом: это за Страстной Четверг, это за Страстную Пятницу...

Как на выражение особого расположения епископа Леонида к Багрецову, можно указать на такой случай. Похоронив первую жену, Багрецов вскоре был у преосвященного, которой желая утешить Багрецова, ввёл его в алтарь своей домовой церкви и здесь отслужил панихиду по усопшей.

Всю страстную неделю Филарет имел обыкновение присутствовать в своей домовой церкви, очень маленькой, низкой, оклеенной синими обоями. В эти дни она бывала наполнена молящимися до того, что приходилось отворять окна; пение хора, почти в полном составе и под личным управлением Багрецова было необыкновенно умилительно. При исполнении же «Великого Канона», «Непорочных», «Тебе одеющагося светом», «Чертог твой», приходилось наблюдать, как многие из народа плакали...

Особою же торжественностью отличалась служба в Великую Субботу. Обедня начиналась поздно. Благолепная служба, строгий порядок в среде сослужащих, «дивное служение Филарета, умевшего вносить в движение, в слова, своё какое-то святительское величие», производило на сослужащих и молящихся сильное впечатление и привлекало на служение Святителя многочисленное общество.

Бывавшие на служениях М. Филарета, говорит П. И. Бартенев, издатель Русского Архива, (†1912) – помнят, как к концу облачения посреди церкви, подавали ему белый батистовый платок, он слегка отирал им себе уста и бороду и как-то изящно обернув о левую руку, отдавал стоявшему слева чтецу, который принимал платок в раскрытую книгу и быстро её складывал.

Умел Митрополит и кадить с какой-то особенной легкостью…

Возвращаясь к рассказу об отношениях митрополита Филарета к своему хору и его регенту необходимо упомянуть, что Багрецов, пользуясь личным доверием и расположением к себе владыки, высоко ценил и боготворил митрополита Филарета, видя в нём не только начальника, но и святителя в высоком смысле этого слова.

Ничего не делал и не предпринимал Багрецов, не испросив благословения архипастыря.

Когда первый сын его, будучи больным, был приговорён докторами к смерти, Багрецов в отчаянии обратился к последнему средству – молитве святителя. Выслушав Багрецова, Филарет спросил, был ли он у обедни. И как нарочно, в этот день был какой-то праздник.

«Нет, Владыка Святой. Так вот, видишь ли, надо молиться... Как имя болящего? Ступай, а я помолюсь...».

Вернувшись домой Багрецов застал ребёнка спящим и с этого момента больной стал поправляться.

Это было чудодейственное исцеление по молитве Святителя.

Когда же и сам Багрецов крепко занемог, то с просьбой о молитве послал помощника своего, Мечева. Филарет вынес просфору и велел передать болящему, а я помолюсь, сказал владыка. И в этом случае молитва Святителя имела чудодейственную силу.

4. Знакомство с А. Ф. Львовым. Приезды его в Москву. Комитет по рассмотрению обихода церковного пения, составленного Львовым. Приезд Г. И. Ломакина с хором графа Шереметева в Москву.

После Бортнянского и Ф. П. Львова (1826-1836) во главе придворной капеллы стоял А. Ф. Львов, при котором капелла достигла наивысшего развития и своим почти идеальным исполнением, удивляла самых требовательных знатоков и музыкантов.

В пятидесятых, шестидесятых годах прошлого столетия и позже по разным случаям, капелла приезжала в Москву, и москвичи имели возможность ознакомиться с её пением. Московским любителям церковного пения особенно памятна обедня в Чудовском монастыре, исполненная походным отделением придворной капеллы в 1861 г.

20 мая, в день Св. Алексея Митрополита во главе с А. И. Рожновым и регентом Чудновским, в составе 11 человек в числе коих были Никольский, Нечаев, Евсютин, другие и 6 мальчиков, все великолепные голоса. На левом клиросе пело небольшое отделение Чудовских певчих. «Символ веры» пели соединенными хорами. Исполнение этой обедни было высокохудожественное и навсегда запечатлелось у молящихся. Багрецов с большой похвалой отозвался о пении и особенно о чудных голосах придворных певчих. Походный регент капеллы Чудновский и инспектор классов её, генерал Н. М. Ореус, приезжая с капеллой в Москву, близко познакомились с Багрецовым, особенно же Ореус, который глубоко полюбил Багрецова и высоко оценил его талант. Слушая пение Чудовского хора, оба они с неподдельным восторгом отзывались о нём и в некоторых отношениях отдавали Чудовскому хору преимущество перед капеллой.

В 1849-50 году А. Ф Львов приезжал в Москву знакомиться с пением московских хоров. В присутствии А. Ф. Львова, в покоях митрополита, Чудовским хором исполнено было несколько оригинальных сочинений композитора, а для ознакомления с «московской манерой» исполнения простого пения – ирмосы 6-го гласа в его переложении. Эти ирмосы были пропеты так тепло, толково, искусно, такое полное удовлетворение получилось от подобного исполнения, что особенно заметно было после громкого отрывистого исполнения простого пения придворною капеллой, которое там существовало при Императоре Николае II, что Львов был поражён. В самых лестных выражениях благодарил он Багрецова, сказав, что не ожидал этого от своих работ и расцеловал его... Рассказывают, что по возвращении своём в Петербург, Львов, указывая в классах капеллы на исполнение простого пения Багрецовым, сказал: «Как исполнять простое пение, нужно учиться у певчих митрополита Московского».

Об этом знакомстве Львова с пением Чудовского хора Ф. К. Никольский рассказывает так: «Все тогдашние хоры были приглашаемы на квартиру директора капеллы, за исключением митрополичьих, с пением которых Львов пожелал ознакомиться на подворье. В назначенный час хор был собран в покоях митрополита. По выходе Филарета началось пение указанных Львовым пьес, довольно долго. Затем Багрецов просил разрешить спеть что-нибудь из его оригинальных сочинений. И когда хор запел «Херувимскую № 1» Львовым овладело чувство наслаждения, он, видимо расчувствовался, что было заметно по его волосам «которые заметно поднимались» (перебирались) что, по словам Никольского, бывало у Львова всегда при сильном нервном настроении испытываемым им. Любопытный документ представляет письмо, содержателей московских певческих хоров к А. Ф. Львову, относящееся к его приезду в Москву в 1850 г., в котором они изъявляют благодарность Львову «за то внимание, коим удостоили Вы содержимые нами хоры... Вы дали нам новую жизнь, новое направление сообразное с высокою мыслью Всемилостивейшего Монарха нашего...» и т. д. Подписали Соколов, Фирсов, Селезнев, Бобовский, Соловьев, рег. Степанов.

Для рассмотрения переложений, составленных А. Ф. Львовым был учреждён в 1848 г. в Москве комитет, в котором, кроме председательствующего Филарета были: Багрецов, прот. Богословский-Платонов, прот. церкви Вдовьего дома, Нехотьянов, свящ. Успенского собора Беляев, Шумов, протодиакон Архангельского собора, прот. М. А. Виноградов из Рязани и другие светские и духовные лица. Архимандрита Донского Монастыря, Феофана, по словам Мечева, вследствие дурных отношений его с Львовым, в комитете, не было.

В 1849 году, по словам Мечева, приезжал Император Николай Павлович освящать кремлёвский дворец. С ним прибыло придворное духовенство и 32 придворных певчих. По отбытии Государя, Филарет, по приглашению Львова, поехал слушать придворный хор, в помещение его, в д. Глебова Стрешнева, на Большой Никитской. С митрополитом поехал и архимандрит Феофан. После партесного пения, которым владыко остался доволен, хор запел «Твоя победительная десница» 1-го гласа знаменного распева, что тоже понравилось. Потом запели «Во глубине посла иногда», 2-го гласа... Позади митрополита сидел Феофан с обиходом в руках и по нему пел тоже самое. После окончания пения Львов подходит к Филарету и спрашивает его мнения. «Я нахожу разницу между вами и архимандритом Феофаном, хотя в этом менее понимаю, вот архимандрит укажет…». Тот выходит с обиходом и начинает петь и говорить: «Вот тут неправильность, прошу пропеть по обиходу...». Певчие отказались, видимо затрудняясь петь по обиходу. Львов от неожиданности растерялся... видя это, митрополит приказал прекратить пение...

Комитет существовал в Москве до 1852 г.

Как известно, комитет нашёл неудовлетворительным переложение обихода, составленное под руководством Львова, в виду того, что подлинные напевы подверглись в нём произвольным изменениям, и поэтому митрополит Филарет не дал разрешения на обязательное введение обихода, на чём настаивал Львов, а дозволил петь по нему только в городах.

Перед одним из заседаний комитета, на подворье, явился старший учитель пения в капелле А. И. Рожнов с уч. Рыбасовым. Пришёл и Багрецов со своим помощником Мечевым, и пели из обихода, знакомя предварительно владыку с новым переложением и гармонизацией напевов. После этого произошла проба в присутствии всего комитета. На Троицкое подворье, по словам Кирьякова (бывший певчий Чудовского хора) вызваны были из Чудовского хора человек 15, а также псаломщики и дьячки московских церквей, преимущественно из бывших певчих синодального и Чудовскаго хора. Митрополит Филарет приказал хору петь по кругу Львова догматики, а потом, то же самое – заставил петь псаломщиков. В таком последовательном порядке пелись ирмосы и тропари на «Бог Господь». Простое, но одушевлённое по своей непосредственности пение псаломщиками, (особенно догматиков), понравилось комитету, и впечатление исполнения получилось не в пользу круга Львова.

Другой очевидец этого, Мечев, рассказывает об этом иначе. По его словам, певчие Чудовские были одни. Пропевши хором ирмосы: «Твоя победительная десница», по львовскому обиходу, что было одобрено владыкой, певчие начали второй глас. По окончании владыка заметил разницу, находя неправильным окончание. У Львова оканчивается мажором, в обиходе же минором (?). Тогда владыка заставил петь то же самое по обиходу дьячка Успенского, из церкви Василия Кесарийского, тенора Богословского из Чудовского хора и учителя Рыбасова. Когда пропели, владыка сказал: «Я нахожу это окончание правильным», но Львов на это заметил, что «В обиходе нет – ни диезов, ни бемолей». «Я этого не знаю», сказал Владыка; «Я учился петь у батюшки своего 60 лет тому назад по этому обиходу и вижу разницу…».

Нужно полагать, что Филарет имел в виду сокращённый знаменный роспев, который оканчивается минором; у Львова же переложен сокращённый греческий роспев, оканчивающийся мажором. Известно, что наши церковные песнопения построены не на общих музыкальных гаммах (мажор и минор), а на древнегреческих ладах...

Излагая историю рассмотрения в московском комитете гармонизоваванного Львовым обихода простого пения, в обозрении исторических концертов синодального хора в 1895 г., составленным С. Смоленским – упоминается о столкновении Львова «со всеми имеющими прикосновение к этому делу в качестве судей и экспертов».

Особенно дружный отпор Львов встретил в Москве, куда он ездил несколько раз. «Будущие историки», говорится в обозрении, «Конечно, спокойно разберутся в этом печальном недоразумении и страстном столкновении знания с незнанием – посильного труда со злорадной критикой московских практиков-знаменитостей и своеобразных композиторов...».

Несмотря на отдалённость описываемых событий, принадлежащих уже суду истории, «Историческое Обозрение» не знакомит ни с обстоятельствами столкновения, не называет лиц, бывших против Львова по рассмотрении в комитете его обихода.

Несомненно, что в числе последних автор обозрения намекает и на Багрецова, как на одного из членов комитета, что и подтверждается позднейшей статьей Смоленского «Памяти А. Ф. Львова» (1908 г.), в которой по поводу действий того же комитета, он определённо указывает на Багрецова. «Будущие историки...», говорит он, «Разберутся в своеобразном столкновении генерал-майора Львова с тогдашними московскими композиторами в роде Багрецова и Феофана».

Однако утверждение Смоленского несправедливо. Он прямо исказил исторические факты, так как для обвинения Багрецова нет никаких оснований, тем более что Смоленский в вышеуказанной статье, сам же приводит из записок Львова его подлинные слова, из которых ясно видно, кто был противником Львова в комитете и кто создал для него «одни лишь огорчения».

«Московский митрополит Филарет», повествует Львов, «Труд мой не одобряет, а почему, не знает сам, будучи наущен настоятелем Донского Монастыря архимандритом Феофаном, который марает нотную бумагу, воображая, что он единственный в мире сочинитель церковной музыки».

Но можно ли вообще делать Багрецова ответственным за действия комитета, находившегося под председательством Филарета и мог ли Багрецов выступить против всесильного митрополита Московского? Не нужно забывать, что сам Филарет не очень-то сочувственно относился к этому нововведению, указывает К. Нелидов («Русская музыкальная газета 1900).

Ясно, что и Багрецов, бывший любимец Филарета, и не мог думать о возможности введения обиходного пения, раз митрополит этому не сочувствует.

Хотя Багрецов не замедлил ввести у себя в хоре прокимены, причастные и ирмосы по обиходу Львова, о которых отзывался очень одобрительно.

На самом же деле, между Багрецовым и Львовым не существовало никаких недружелюбных отношений, как об этом свидетельствуют некоторые ещё здравствующие и поныне (1895 г.) москвичи.

Напротив, Львов близко познакомился с Багрецовым, как с человеком даровитым, оценил его опытность и пользовался его советами по проведению обихода.

Как на образец их дружественных отношений должно указать на подарок Львова, приславшему Багрецову свой трактат «О свободном или несимметричном ритме», изд. 1854 г., с собственноручной надписью: «Моему любезному сотруднику Ф. А. Багрецову, на память от А. Львова, 1858 г.». То есть, спустя шесть лет после закрытия комитета.

Другой раз Львов предупредительно встретил Багрецова, приехавшего по своим делам в 60-х годах, в Петербург. Желая, между прочим, навестить взятых из Чудовского хора в капеллу двух солистов – Богданова и Смирнова – Багрецов посетил капеллу.

Присутствовавший на спевке Львов, узнав о приходе Багрецова, радушно встретил его и пригласил в зал, где происходило пение. Подобные знаки внимания и уважения служат лучшим указанием насколько Львов понимал и ценил Багрецова. Нельзя не отметить и того факта, что Багрецов не раз получал от Львова приглашения занять в капелле место старшего учителя пения, но Багрецов отклонял их, желая служить Филарету и Чудовскому хору безраздельно.

Появление Ломакина с капеллой графа Шереметева в Москве в 1872 году сильно заинтересовало всё общество. Дав с большим успехом два концерта церковной западной музыки.

Кстати, ещё до Ломакина, Багрецов познакомил москвичей с хоровыми сочинениями западноевропейских композиторов, вызвавшими живой интерес публики, о чём свидетельствует в своих статьях известный музыкальный критик Г. А. Ларош. «Нельзя не приветствовать с величайшей признательностью», пишет Ларош, «Всякую попытку вводить в программу наших духовных концертов классические сочинения старых католических мастеров... Нельзя достаточно благодарить Багрецова, за исполнение нынешней весной (1869 г.) Чудовскими певчими палестриновского псалма «Sicut cervus»».

Ломакин не мог добиться разрешения на публичный духовный концерт, составленный из образцов православной духовной музыки и вместо концерта решил спеть в церкви Шереметевской больницы одну обедню. Послушать пение прославленного петербургского хора собралось много народа... Смотритель Шереметевского странноприимного дома генерал Василий Васильевич Ильин, большой любитель и знаток пеня, желая сравнить пение Шереметевской капеллы с Чудовским хором, постоянно певшим в церкви больницы, предложил Ломакину разместить капеллу на два клироса, как всегда становились Чудовские певчие.

Но Ломакин, увидевши большое расстояние между клиросами сказал: «Здесь не соберёшься», поставил все 60 человек на один правый клирос, и, повернувшись спиной к алтарю, дал основную ноту для начатия пения...

Московские любители и знатоки разделились во мнениях: одни хвалили пение Шереметевской капеллы, другие же, а их было большинство, не находили в исполнении и манере пения ничего выдающегося, что заставило бы их отдать преимущество Шереметевской капелле перед исполнением Чудовского хора. В газетах тоже появились статьи полемического характера, из которых приведем конец одной, напечатанной в газете, «Современные Известия» и о которой Ломакин упоминает в своих автобиографических записках (Рус. Старина 1886 г.).

Вот что он пишет: «Что это вы выдумали притащить такую обузу в Москву, говорили Ломакину в Москве. Что, вы за славой гоняетесь. Как же будет Вам слава... Ещё выругают. Здесь много хороших хоров: Чудовской митрополичий и другие... Здесь Багрецова уважают, москвичи фанатики за своё постоять... Одну только обедню решено было спеть в церкви странноприимного дома графа Д. Н. Шереметева. На эту заупокойную обедню, в день полугодия его кончины, оказалось столько желающих, что сделанные для входа билеты все вдруг разобрали...

"В день обедни", продолжает Ломакинн, "огромная прекрасная церковь была совершенно наполнена. Пение было трогательное, на панихиде многие плакали, молясь о виновнике хора, который в полном развитии своих сил, осуждён был на гибель. Смерть графа повлекла за собой смерть хора. Отзывы о пении тут были различны. Иные говорили, что подобное пение можно слышать только один раз в жизни. Один почтенный старичок говорили, что он помнит как хоронили Императрицу Марию Фёдоровну, торжественна была обедня, а пения такого не было. Княгиня Долгорукая, рожденная графиней Орлова-Давыдова, ученица Ломакина, на другой день в концерте высказала Ломакину впечатление, произведённое на неё обедней и в самых трогательных выражениях благодарила его... А в противоположность тому, какой-то Урусов раскритиковал хор в «Современных известиях» самым нелепым образом. Да и Ильин, директор странноприимного дома, отзывался с невыгодной стороны о хоре...".

«А добиться позволения на духовный концерт», говорится далее в записках, «было нелегко. Разрешение зависело от преосвящённого Леонида, но он как нарочно упёрся, ссылаясь на указ, да на запрещение, к тому же, и программа ему не нравилась. Ломакин вычеркнул из неё многое и представил ему лично, но преосвящённый всё не решался подписать программу, «Нет, не могу дозволить духовного концерта», говорил он»».

«В заключении я должен упомянуть о сравнениях», пишет Урусов, «к которым любят прибегать москвичи, любители церковного пения. Но зачем сравнивать совершенно различные вещи. Наши вольные хоры, содержимые то лесопромышленниками, то патронщиками, то картёжниками и прочими с их измученными голосами, ногами и боками и тасканием пешёчком на кладбища, за десятки вёрст, иногда по колено в грязи, или в снегу, конечно, не всегда могут идти в сравнение относительно голосовых средств и музыкального образования с капеллой... Если не за искусство исполнения, то за храбрость и за самоотверженность, с какой наши вольные хоры берутся за самые мудрёные сочинения и за трудолюбие они уже заслуживают уважения... Наш лучший хор, управляемый талантливым и горячо любящим искусство пения регентом композитором г. Багрецовым также не может идти в сравнение с капеллой как потому, независимо от голосовых материалов, что способ постановки пьес и самое исполнение их совершенно различествуют от принятых в капелле, так и потому ещё, что сравнение это столько же невыгодно для г. Ломакина, сколько бесполезно для г. Багрецова…».

Интересен отзыв Багрецова об этой нашумевшей обедне. Делая вскоре после этого спевку, Багрецов настраивал долго скрипку, что бывало с ним всегда, когда у него была мысль высказать что-нибудь хору. «Я слышал пение...», не называя чье, начал он, «…что хорошо у них, это то, что все поют... но и они небогаты тем, чем мы страдаем – слов нет...».

Ломакин, находясь в Москве, дважды слушал Чудовской хор: во вдовьем доме и у Никиты Мученика, где превосходно пропели его сочинение «В память вечную», № 2 Es-dur, исполнение которого Ломакин назвал безукоризненным, полным благородства и силы.

5. Духовно-музыкальные сочинения Багрецова. Частная и общественная жизнь Багрецова. Смерть и погребение. Некролог Багрецова, написанный Урусовым в «Современных Известиях».

Багрецов обладал и композиторским дарованием. В этой области свободного творчества он проявил себя оригинальным и талантливым мастером. В сочинениях его отразилась не только опытная рука мастера, умевшего распоряжаться голосовыми средствами своего великолепного хора, но и чуткая душа глубоко верующего христианина.

Сочинения его проникнуты смыслом и значением текста, своеобразны по стилю, всегда прекрасны по глубокому настроению, звуковой красоте и обилию музыкальных контрастов; они производят на молящихся сильное впечатление и при своём появлении встречали обычный восторженных похвал приём.

Некоторые из его сочинений написаны с погрешностями музыкальных правил: в них встречаются неправильности в гармонии, попадаются ходы голосов на увеличенные и уменьшенные интервалы, резкие иногда, в смысле гармонических сочетаний аккорды, не подготовленные, в смысле гармонической тональности, модуляции; встречаются даже такты с параллельными квинтами и октавами (несомненно, умышленными) и т. д.

Эти теоретические промахи и дали повод критике отрицать за сочинениями Багрецова какие-либо достоинства, называя их устарелыми...

Но при всех недочетах, музыка Багрецова носит в себе отпечаток художественного благородства и если его сочинения и носят печать своего времени, но, во всяком случае, они не могут еще считаться устарелыми для нас, тем более что слушатели восторгаются его мелодиями, которые по прежнему продолжают трогать и умилять своим непосредственным чувством...

В отношении стиля, его направление было включено в известные рамки господствовавшего в то время стиля Бортнянского, и Багрецов не помышлял об искании новых путей в своих сочинениях.

К. Нелидов: «Если Багрецов и не внёс в духовно-певческую литературу того свежего направления, за которое ратуют в наше время целые ряды выдающихся церковных композиторов, то в этом виноват не он, а время и современники Багрецова».

Урусов: «Все его сочинения по своей искренней и глубокой религиозности производят до сих пор на слушателей то же глубокое впечатление, как и при первом своём появлении, много лет тому назад. Автор умер, но его дух и чувства, выраженные в музыкальных трудах, живы и переживут многих авторов, появившихся после него с более блестящими и модными именами».

И в самом деле, многим сочинениям Багрецова минуло уже все 50 лет, но, не смотря на столь продолжительный период времени, интерес к ним не исчез – столько в них свежести и вдохновенной мысли. Они часто исполняются и теперь многими хорами, а это говорит о жизненности музыки Багрецова, об известной силе его дарования...

Журнал «Семья»: «Вдохновенный регент Багрецов был вдохновенным и в своих сочинениях. Он писал для себя, для своего хора, богатые вокальные средства которого ему были так хорошо известны и не заботился о распространении своих произведений. Но они разошлись во множестве списков, часто неправильных, по вине переписчиков: так велик был интерес к сочинениям Багрецова, всегда звучным, всегда своеобразным и смело гармонизованных, всегда что всего, конечно, важнее, проникнуты тёплым возвышенным чувством и душевностью истинно верующего человека. Плоды вдохновения Багрецова композитора не умрут».

Багрецов писал свои сочинения между делом, редко и с большими промежутками.

Всех оригинальных сочинений и переложений Багрецова насчитывалось до 40 номеров, но ещё при жизни его, трудно было указать их все, так, по скромности своей, мало придавал значения своим трудам, покойный.

В настоящее время известны только 28 номеров…, не считая не вошедшего в настоящее собрание канта (в отрывках) для воспитанников Почтового училища, где Багрецов состоял преподавателем и посвящённого им Московскому почтдиректору А. Я. Булгакову в 1843 г., «Иже Херувимы» соч. Урусова, редактированное Багрецовым, а равно и следующих номеров, к сожалению, нигде не отысканных: 1) «Слава Тебе, Боже наш», 2) «Положил еси на главах их венцы» (A-dur) 3) «Владычице наша» и 4) на 1-е декабря (память св. Филарета).

Некоторые из его оригинальных сочинений представляют из себя капитальные произведения в духовно-музыкальной литературе, так например: «Господи спаси благочестивыя» No 2, «Символ веры» No 1, «Ныне отпущаеши», «Милость мира» No 3, «Тебе поем» – все это превосходнейшая музыка, изящная, красивая, благородная, исполненная безупречного вкуса...

Другие же его произведения, как «Блажен муж», «Славословие малое», «Чашу спасения» – полные религиозного настроения и благоговения, поражают в то же время мощью и смелостью в чередовании различных тональностей.

Написав какое-либо из своих произведений, Багрецов обыкновенно умалчивал об этом, но когда приходилось впервые знакомить слушателей с пьесой, что чаще всего происходило в любимом Фёдором Алексеевичем, приходе Успения на Могильцах, или же в церкви Шереметевской больницы, то на вопрос слушателей, – чьё это произведение?.. Багрецов отвечал: «Это новенькое, не знаю чьё: как Ваше мнение?».

А мнение это, по большей части, высказывал любимый, уважаемый друг и собеседник Багрецова, протоиерей церкви Успения на Могильцах, а впоследствии Троицы на Арбате, Ипполит Михайлович Богословский- Платонов, известный проповедник и знаток церковного пения, учёный богослов, любимец митрополита Филарета.

Богословский первый испросил у него позволение в 1853 г. петь службы в Успенском храме части Чудовскаго хора, вследствие чего он стал привлекать не только своих прихожан, но и богомольцев-любителей со всех концов Москвы.

Чудовский хор более 40 лет продолжал петь у Успения на Могильцах, по случаю исполнившегося (1893 г.) 40-летия пения хора в этом храме, в честь его было справлено торжественное богослужение по инициативе прот. Ф. М. Ловцова и ктитора профессора. М. В. Духовского. Хор пел под управлением П. И. Сахарова. Хору поднесена икона, и он был угощаем хлебом-солью.

Первым его произведением, по времени появления, следует считать «Блажен муж», написанный в 1843 году, а последним «Слава-Единародный» (1872), которые своими музыкальными достоинствами и широким размахом свидетельствуют, что с годами композиторский талант Багрецова не поблек и не иссяк...

Кроме обязанностей регента Чудовского хора, Багрецов состоял учителем пения во многих учебных заведениях и институтах. В женском Елизаветинском Институте он руководил церковным хором, в числе исполнительниц которого была, знаменитая впоследствии оперная певица, Елизавета Анд. Лавровская, у которой Багрецов определил альт.

Среднего роста, Багрецов, имел необыкновенно правильные черты лица, отличавшиеся классическим профилем. По старой моде лицо его было гладко выбрито. Одевался он во всё черное и носил неизменный чёрный сюртук и такую же шинель с капюшоном и на голове чёрный форменный картуз, или цилиндр. Один из его друзей, профессор скульптуры, Влад. Серг. Бровский, (1834-1912) влюбившись в профессорскую голову Багрецова, изваял его бюст (на фото ниже), оригинал которого и до сих пор находится в спевочном зале, на Троицком подворье.

По натуре скромный, как каждый выдающийся талант, Багрецов был в высшей степени прост и о себе был самого скромного мнения. Прекрасный семьянин и замечательный хлебосол, он был часто посещаем не только лицами принадлежащими к артистическому миру, но и иностранцами и лицами принадлежащими к высшему кругу московской аристократии. Некоторые артисты тогдашней русской оперы были всегдашними гостями Багрецова и пользовались радушным приёмом самого хозяина и не менее хлебосольной первой его подруги жизни, Веры Дмитриевны.

Хотя образование Багрецова ограничилось лишь первыми классами духовного училища, но дальнейшее в этом отношении, достигнуто им собственными усилиями, что и не мешало ему стоять во всяком кругу людей сановных ли, людей ли науки, в мире ли художников – на видном месте, желанным гостем.

Бывали у Багрецова и артисты казённой итальянской оперы; некоторые из них долгом считали посетить его и нередко в гостиной Багрецовых можно было встретить звёзд оперы Бушек, Тодор, Грациани и др.

Было отчасти странно видеть собеседников, не понимавших друг друга по языку, но соединённых любовью к общему искусству и объяснявшихся между собой при помощи одной из учениц Багрецова, неизменно присутствовавшей на подобных вечерах.

Франческо Грациани (знаменитый тенор) особенно восторгался художественным пением Чудовского хора.

Слушая хор, он как-то раз невольно воскликнул: «Пусть в другой комнате несколько хоров пропоют «аминь», и я скажу какое из них принадлежит Чудовскому хору!».

Среди же деятелей церковно-певческого мира, Багрецов пользовался вообще огромной популярностью и неизменным обаянием, в их кружках имя его произносилось всегда с каким-то почтением, почти с благоговением.

В хороших отношениях находился Багрецов с князем В. Ф. Одоевским, этим просвещённым энциклопедистом и знатоком музыки, с Н. М. Потуловым и П. М. Воротниковым (учитель музыки и композитор).

Князь Одоевский был постоянным слушателем хора в церкви Шереметевской больницы, куда он приглашал приезжавших в Москву своих знакомых – любителей пения, послушать знаменитый хор.

У князя было обыкновение, ударять камертоном по столу и заставлять хор петь без передачи тона каждой партии отдельно. Князь Одоевский был противником употребления скрипки при обучении пению. «Настоящая фундаментальная метода та», пишет он, «Где не употребляется никакого другого инструмента, кроме камертона, от которого ученики должны брать какой угодно интервал даже бемольный или диезный – по одному его названию, а не только по написанию ноты».

В этом же храм можно было всегда встретить и иноверных почитателей хора, К. К. Шильдбаха и Ф. Б. Мюльгаузена, профессора финансового права при Московском университете, музыкантов: А. М. Дюбюка, известного пианиста, Славика, капельмейстера Императорских театров и пр. не говоря об оперных русских певцах и артистах.

С князем Одоевским, а также с Н. М. Потуловым, Багрецов встречался у почтдиректора Инсарского, любителя пения, в квартире которого устраивались концерты с участием почтамского хора. Из числа почитателей Багрецова следует упомянуть об Ив. Ив. Красовском, московском вице-губернатора и впоследствии томским губернаторе, и о С. В. Воробьевском, известном пианисте, (по наружности, очень напоминавшем Глинку).

Мих. Алек. Виноградов, известный композитор, при каждом приезде в Москву, постоянно посещал Багрецова, которого глубоко почитал и любил, пользуясь и с его стороны большим уважением. Отец протоиерей и сам мастеровитый регент, особенно высоко ценил дирижёрский талант Багрецова, удивляясь его умению проникнуться какой угодно музыкой.

В сороковой день по кончине Багрецова заупокойную обедню хор пел в церкви Шереметевской больницы. За причастным исполнена была стихира Виногродова «Зряще мя безгласна», только что написанная им для этого случая. По окончании обедни, Виноградов благодарил Мечева за пение, но заметил, вздохнув «ах, Алексей Иванович, что сделал бы с этой вещью Фёдор Алексеевич!». Присутствовавший за обедней походный регент капеллы, Чудновский, просил спеть ту же стихиру, когда умрёт и он...

Через Виноградова Москва ознакомилась и с Ессауловым, духовно-музыкальные сочинения которого пересылалась им Багрецову. Отец Аарон, известный регент монастырского хора в Сергиевской лавре, всегда пользовался советами Багрецова. Из других лиц музыкального мира Багрецов был в хороших отношениях с Николаем Григорьевичем Рубинштейном, его давнишним приятелем которого знал еще ребёнком, но в последнее время они разошлись, горячо поговорив на одном обеде о церковном пении. Багрецов не мог согласиться с Рубинштейном, доказывавшим, что уважение к известным авторитетам в области духовной музыки, мешало её дальнейшему развитию.

Не будем говорить о других любителях и почитателях Багрецова, из которых состояла почти вся тогдашняя Москва, но следует упомянуть о некоторых из них – представителях именитого московского купечества (60-70 годов 19-го века), как-то: о. Мих. Леонт. Королеве (гор. голов.), Иван. Арт. Лямине (гор. гол.), Серг. Дмитр. Аксёнове, Павле Петр. Сорокоумовском, Сем. Лог. Лепешкине (стар. ц. св. Троицы, в Вешняках), Митроф. Серг. Мазурине, (стар. ц. св. Николая, что на Мясницкой), Пав. Гавр. Нарышкине, (стар. ц. св. Троицы, что в Сыромятниках), Петр. Фед. Персиянинове, Флорент. Вас. Перлове, прекрасном пианисте и горячем любителе музыки и многих других.

Такие поклонники Багрецова наперебой старались покровительствовать ему и щедро оплачивали пение хора.

«Но любовь, какую ему в изобилии дарили москвичи, он отдавало её Церкви, музыке и хору, а через них Богу».

Эта популярность и всеобщее уважение к Багрецову породили недоброжелательство, и даже зависть к нему со стороны других регентов. Но

у кого из выдающихся общественных деятелей и талантливых людей не было врагов и завистников?

Но, тем не менее, вот интересный пример: один из содержателей лучшего в то время частного хора А. И. Нешумов, услышав о смерти Багрецова, весело воскликнул: «Ну, теперь и нам можно будет заработать, а то у всех отбил работу!». Тем выразительнее смысл благородного поступка Нешумова и его высокого душевного порыва по отношению к памяти скончавшегося «конкурента», когда он же, присутствуя двумя днями позже на отпевании Багрецова и, видя, что паникадилы не зажжены, спросил у старосты Н. М. Постникова, известного любителя древних икон, о стоимости освещения, тут же вынул деньги и приказал зажечь все свечи.

Последнюю свою службу, всенощную под Духов день, Багрецов управлял полным хором в церкви. св. Николая, что на Мясницкой. Между прочими пьесами исполнено было «Хвалите имя Господне» его сочинения, в котором дискант солист Романовский своим исполнением соло на словах «яко благ, яко в век милость Его», произвёл на Багрецова такое впечатление, что он заплакал, опустил руки и перестал управлять хором...

Вскоре он уехал на дачу, во Владыкино и там, неожиданно для всех, умер от удара, поздно ночью, на 27 Мая 1874 г., 62 лет, вдали от своего хора...

Ещё накануне смерти из Москвы приезжали приглашать его лично на отпевание почётного опекуна Кн. Н. П. Трубецкого. Чувствуя себя не совсем здоровым, Багрецов отказался приехать, но послал помощнику своему П. А. Скворцову письмо, как распорядиться.

Отпевая на другой день Трубецкого, хор узнал в церкви печальную весть о смерти Багрецова....

Вот это последнее письмо, сохранившееся у Скворцова и написанное Багрецовым всего за несколько часов до смерти:

«Павел Арсеньевич! Благодарю, что распорядились без меня.... На похороны надо взяться. Представить им проезд за наш счёт, чтобы удержать назначенную Вами цену, а между тем (хотя им и не говорить) для проводов певчих взять других, которые всегда ходят. Во вторник я приеду, к распоряжению опоздаю, но в том распорядитесь, в числе 20 человек пропеть не шумно: церковь мала, да вероятно народу много будет; Черткова отпустить, если мать его действительно очень больна, отпустить на неделю, он потеряет право ехать в третьей череде.

Ваш доброжелатель Фёдор Багрецов.

Всем поклон и желаю здравия.

1874 г. 26 Мая»…

Накануне погребения прах Багрецова на руках многочисленных сотрудников и почитателей, сопровождаемый огромной толпой, был перенесён из с. Владыкина в Москву, в приходскую церковь Св. Троицы, что в Троицком.

На другой день последовало отпевание.

Торжественно, печально и умилительно происходила заупокойная служба, исполненная Чудовским хором, замечательное пение которого многих растрагивало до слёз, не говоря уже о родных, друзьях, а в особенности о самом хоре, для которого горе было ещё чувствительнее.

Нелегко хору было петь вечную память тому, кто был для него душою, и путеводной звездой, блеск которой теперь закатывался...

От церкви до места вечного упокоения, на кладбище Алексеевского женского монастыря, близ Сокольников, прах своего учителя весь дальний путь, никому не уступая своей дорогой ноши, несли исключительно певцы Чудовского хора. Около 3-х часов печальная процессия достигла монастыря. Еще краткая лития, еще раз хор пропел вечную память и гроб стали опускать в могилу, которая оказалась настолько тесною, что гроб не могли опустить. Пришлось увеличивать могилу и уже после этого, гроб мог быть опущен на дно, а застучавшие о гробовую доску комья земли навсегда скрыли гроб с прахом дорогого покойника....

Багрецов похоронен рядом с его первою супругою, вправо за алтарём правого придела соборной церкви. На могиле осенённой ветвями лиственницы, возвышается небольшой скромный белый мраморный памятник с надписью: Фёдор Алексеевич Багрецов. Скончался 26 Мая 1874 года.

По случаю кончины Багрецова в издававшихся тогда «Современных Известиях», в номере от 1 Июля 1874 года, появился некролог, написанный Урусовым под живым впечатлением понесённой невознаградимой утраты, которым и заканчиваем наш очерк.

«В ночь с 26 на 27 Мая, в 1 часу, в селе Владыкине, (Владычном) на 62 году от рождения скончался Фёдор Алексеевич Багрецов.

Лишились московские храмы лучшей части своего благолепия.

Блестят московские храмы своими золочёными главами и крестами; внутренность их отягчена драгоценными украшениями, сияющими иконостасами, блестящею утварью. Но драгоценные камни, жемчуг, золото и серебро – украшения мёртвые. Храму Божию более всего подобает живое благолепие и одно из лучших живых украшений есть благоговейное служение и внятное толковое чтение, а едва ли не выше всего стройное пение.

Ничто, как пение, соединённое со строгим исполнением богослужения не может умилить душу грешника, остепенить блуждающую мысль, уменьшить скорбь и печаль; облегчить тягость ежедневных насущных забот о семье бедняка труженика, шесть дней работающего в поте лица, а в седьмой, пришедшего в церковь.

Велика служба певца, ещё больше заслуга управителя и устроителя хора, а заслуга певца композитора ещё выше; она неоценима. Церковный композитор есть особый избранник Божий, способный своим влиянием действовать благотворным образом на других не час, не день, а целые века. К таким избранным натурам без сомнения принадлежит и незаменимый Фёдор Алексеевич Багрецов.

В продолжении более чем полвека и как певец и как регент и как композитор, покойный Багрецов, везде был высоким художником: как художнику подобает он был скромен и имел тёплую душу; как человек, он был любим всеми, кто бы ни имел случай сойтись с ним.

Мы слышали пение многих хоров московских, провинциальных и петербургских. Пение некоторых из них поражало нас: то массивностью и силою, точностью темпа, то металличностью и так сказать инструментальностью строя, но почти всегда бездушными; такого художественного оживления и выразительности малейших музыкальных оттенков сочинения, такого мастерства овладеть вниманием и душами хористов, а через них и народа мы не встречали нигде.

Глубокое знакомство Багрецова с церковной музыкой древней и новой различных времён и национальностей выразилось и в исполнении чужих сочинений и в собственных произведениях. Гайдн, Сарти, Галуппи, Березовский, Ведель, Турчанинов, Бортнянский, Дегтярев, Ессаулов, Львов, Феофан, Васильев, Ломакин, Бахметев и прочие живые и давно умершие, не имели и вряд ли будут иметь лучшего истолкователя своих музыкально-религиозных чувств, каким был покойный собрат их и товарищ в прославлении имени Божия стройными звуками на земле.

Только в руках Багрецова иное музыкальное сочинение, по форме чуждое православному храму, эффектное и слишком живое, превращалось в родное, всем понятное.

Багрецов был регентом православным, он не рисовался подобно многим регентам, стоя на видном месте, его Чудовской хор не становился вокруг регента, задом к алтарю и святым иконам, молящиеся и слушающие не развлекались зрелищем кривляющегося и гримасничающегося запевалы, как это делается у выписных дирижеров (намёк на Ломакина – прим.)

Если знаменитый Филарет, так любивший и высоко ценивший своего регента Фёдора Алексеевича Багрецова, был великий вития и богослов по части слова, то последний смело можно быть назван богословом церковно-музыкального пения – мы утверждаем это по нашему глубокому убеждению, нисколько не думая преувеличивать значения.

Отпевание тела покойного совершено сегодня в церкви Троицы, в Троицком, на Самотеке. Неподражаемо пел осиротелый хор. Исполнены были сочинения покойного: «Господи спаси благочестивыя», B-mol, «Херувимская песнь Столповая», его перелож. «Милость мира», A-mol, «Верую» № 1, «Тебе поем», «Достойно есть», переложение с древнего, «Отче наш» – двуххорное Сарти и запричастным одно, из вдохновеннейших сочинений покойного: «Утоли болезни много воздыхающия души моея», A-mol. Отпевание совершали друзья и товарищи покойного, несколько священников и диаконов, учеников покойного. Общее и искреннее чувство печали служащих и поющих поразительно глубоко выражалось и действовало на присутствовавших почитателей усопшего. Ещё сильный действовало на последних отсутствие духовных лиц высшего сана, к которым он по служению своему был так близок, полезен и необходим...

Любителей церковного пения и почитателей покойного (а из таковых состоит почти вся Москва) сильно занимает вопрос: кто же будет преемником, который бы с честью мог занять столь видное место регента Чудовского (не говорим архиерейского) хора. Сохрани Бог, если будет назначен, прислан регент, чуждый преданиям знаменитого хора, не понимающий и не понимаемый.

Полувековой труд художника дирижёра – Чудовской хор должен остаться неразрушимым памятником в честь своего славного учителя. Поддержать же его на той высоте художественности, какой достиг хор под управлением Багрецова, может лишь человек, усвоивший себе способ постановки пения и управления, приложенный к хору покойным.

Самый талантливый дирижёр, пожелавший ввести своё, им заимствованное от какого-либо чужого хора, совершить варварский поступок.

В Чудовском хоре есть два талантливых и даровитых ученика Ф. А. Багрецова: П. А. Скворцов и П. С. Сахаров.

Это люди, заявившие себя, как дирижёры, мастера. Оба они хорошо и основательно знакомы с церковным пением и обладают нешуточным музыкальным образованием и кроме того певцы. Скворцов, между прочим, обладатель и сильного тенора, А главное, как известно, оба они благоговеют перед памятью покойного учителя и совершенно усвоили себе его дух и понимание, следовательно только они одни и могут поддержать славу знаменитого хора.

Не следует забывать, что ведь только один Багрецовский хор привлекал на храмовые праздники целые толпы любителей всех классов общества, не задерживаемых ни погодой, ни расстоянием. Часто встречаешь, бывало, знакомого, бегущего из Ямской на Пупуши (Церковь св. Николая, что в Пупышах, за Москвой-рекой, в которой находится чудотворный образ Божией матери «Утоли моя печали» - прим.).

«Куда Вы? Сам Багрецов будет!» – ответить спешащий...

По нашему мнению Чудовской-Багрецовский хор с его школою и способом исполнения и преданиями есть общественное достояние, заслуживающее, даже требующее сохранения, а не разрушения».

Ф. А. Багрецов

Материал 1899 года к публикации подготовил Алексей Ратников

Другие статьи:

Монах Иннокентий. Русское знаменное пение и о разумном его исполнении (1890 г.). Подробности здесь: https://cont.ws/@as39sa179/324...

Князь Н. С. Голицын. Современный вопрос о преобразовании церковного пения в России. Подробности здесь: https://cont.ws/@as39sa179/321...

Н. Д. Горчаков. Об уставном и партесном церковном пении в России. Подробности здесь: https://cont.ws/@as39sa179/323...

Синодальные певчие. Начало. Подробности здесь: https://cont.ws/@as39sa179/320...

Синодальные певчие. Окончание. Подробности здесь: https://cont.ws/@as39sa179/320...

Фундамент веры – воскрешение Христа из мёртвых. Подробности здесь: https://cont.ws/@as39sa179/279...