Судьбоносное орудие

Наконец-то в моей жизни произошло событие. Чудо чудное, диво дивное. Нет, замуж не позвали. Позвали синхронистом в солидную организацию. Не работа, а праздник, зарплата сказочная. Я даже и мечтать о таком не додумывалась. Теперь голова кругом — планы наполеоновские, не знаю за что хвататься. Для начала решила отметить. Разумеется, с «Наполеоном» и Алёнкой. Дружим мы с ней с эпохи ковыряния в песочнице, только видимся последнее время не часто. Она уже три года (жуть, как время летит!) замужем за своим Родионом. Да, такое вот совпадение. И отец у Алёнки — Иван Степанович. Сестры только нет. Но мы уже не смеёмся. Помню, забежала к ним после свадьбы, а там в куче подарков — и портрет Достоевского, и комплект из махрового халата и велосипедного шлема — оба цвета фуксии. И восемь! Восемь сувенирных топориков. Понятно, что каждый даритель хотел казаться остроумным. Но всё это вместе, и в качестве напутствия к началу семейной жизни, выглядело плоско. И даже жестоко. Сразу вспомнился другой классик с его «ружьём на стене»... А тут целых восемь орудий убийства...

Так вот, сидим с Алёнкой в кофейне, я ей с воодушевлением про перспективы. А она... грустная какая-то.

— Знаешь, — говорит, —  я за тебя очень рада. Только самой последнее  время ничего не хочется. Ни писать, ни звонить никому не хочу. А зачем? Сообщить, что у меня ничего не происходит? Дом — работа — ощущение внутренней пустоты — безразличие. И я во всём этом самоизолировалась и застряла. — Я возмущённо возражаю:

— Какая пустота? У тебя муж.

— Ага, муж. Родя тоже недоволен, то ли мной, то ли всей своей жизнью. Почти всегда угрюмый и усталый, не разговаривает со мной, раздражается. Вообще без бронежилета лучше не подходить — я вечный бенефициар его плохого настроения. А мне что? Спасать? Страдать? Чувствовать себя виноватой? Может быть, это я спровоцировала? Так хочется просто жить в любви и спокойствии с близким тебе человеком. А он словно не видит меня. И не понимает.

— Пфффф… Чушь собачья. Не понимает... Каждый мужчина точно знает, что бесит его женщину.

— В прошлое воскресенье говорю, что хочу в парк уточек кормить. Нацепил капюшон и наушники, привёл на озеро, подождал, пока я скрошила батон, и отвёл домой. Словно собачонку выгулял. При этом проголодался, замёрз и захотел борща со сметанкой...

— О, с меня бы кто борщ потребовал — шиш с маслицем!

— Чего уж там. И с уборкой не помог — « я на тебя и так время потратил»...

— Ну, это же хамство! Надо было меня в парк брать. Взяли бы велосипеды в прокат — и по лужам! По кочкам! Прям, как в детстве! Вернуться в ту восторженность и бесстрашность, когда ты и принцесса и супермен одновременно. Пока есть ещё погожие деньки... Или куда-нибудь в нарядном платье, и обязательно с причёской. Тебе срочно надо почувствовать вкус интриги и погрузиться в новые переживания. А, ещё, если взгрустнулось, надо что-то менять — работу, жильё, мужа или причёску.

—  Не вариант. — Вяло отмахнулась Алёна. — Квартира у меня замечательная, работу люблю, муж хороший. И волосы отрезать жалко.

—  Тогда Родьку твоего встряхнуть надо. Устрой ему сюрприз. Или свидание неожиданное... Вот выходит он из офиса с печатью забот и тягот на лице. Как брутальный герой в конце фильма, а позади него всё горит и взрывается. И вот он на этом фоне бредёт такой уставший. И тут ты такая...

—  Какая такая?

—  Топлесс...

И мы хохочем так, что на нас беззастенчиво таращится вся кофейня. А после, прикончив слоёного Бонапарта, мы с Алёнкой разбегаемся по домам. На прощание я клятвенно обещаю ей, что вот ужо мы обязательно куда-нибудь выберемся.

***

Сегодня из окна автобуса увидела Алёнку и Родиона на переходе. Вспомнила, что три месяца прошло с последней встречи, а «вотужо» так и не случилось. У меня ж переговоры, поездки, перелёты. И там тоже переговоры. В перерывах штудирование тонкостей терминологии. И тотальная смена гардероба, который повторил творческий путь известного художника — эволюционировал от голубого периода рваной джинсы и девчачьего розового до кубизма строгих костюмов... Подруга страдает, а у меня шмотки на уме. Устыдилась. Купила торт и нагрянула.

О том, что я опоздала, поняла сразу, ещё по пути из коридора в кухню. Бегемота из болота уже не надо вытаскивать. Бегемот мой похорошела сказочно, даже походка изменилась. Так выглядят люди, только что ограбившие банк — полны предвкушения на что потратить и энергии все эти безумства воплотить. А от широты возможностей глаза горят и дух захватывает. Я, вся во власти нетерпеливого желания сорвать покров с тайны Алёнкиного преображения, нетерпеливо срывала обёртку с «Праги». Алёнка же вальяжно заваривала чай и не торопилась с откровениями:

—  Сначала я пошла на курсы...

—  Нашла какое-то ещё неведомое тебе рукоделие?

—  Нет. Не перебивай. — Тут я поддалась гипнозу неспешности, выдохнула рваный ритм последних дней моей суматошной жизни и приготовилась слушать.

— Родя обрадовался поначалу:

— Теперь по вечерам никто мозг клевать не будет. — Но в первый же раз встретил меня жалостливой бравадой:

—  Я ужин себе сам готовил... —  Смотрю, а на плите только фаршированные перцы в кастрюле, которые утром делала. Специально на час раньше вставала. Спрашиваю:

—  И как же ты готовил?

—  Ну... погрел, положил...

Тут в кухню заглянул Родион (лёгок на помине), поздоровался и деликатно растворился в недрах квартиры. Но по тому, как они переглянулись и улыбнулись друг другу, я стала подозревать, что такое взаимопонимание могут иметь только сообщники, которых связывает страшная тайна и зарытый труп. Как минимум. А Алёнка продолжает:

—  Дальше — больше, у меня словно пелена с глаз спадать стала. Дарит шоколадку, а к ней прилагается подвижническая история:

—  Я пока тебе шоколад покупал, на меня у кассы чихнули. Несколько раз. Я, наверное, скоро заболею. —  И бочком из кухни уйти пытается. А  я ему: 

—  Стой. Болезнь твоя предстоящая и гипотетическая. Отлынивать будешь, когда заболеешь. —  И добавила знаменитое спартанское — «Если». Дошло до меня, что это—  манипуляция. Чистая форма. Как слеза. А я ведусь, и вся работа по дому на мне. Но стоило один раз опознать — всё. Как только он начинает разыгрывать трагедию Софокла и устраивать показательные выступления, я включаю Станиславского.

А через три недели моего периодического отсутствия на курсах его пробило на поговорить.Прихожу с работы, а он встречает. И готовить не надо — он пиццу заказал. И телевизор не врубил. Делами интересуется.

—  Дела отлично, —  говорю, — решилась открыть новое направление — совместить путешествие выходного дня в провинцию и мастер-класс. И выстрелило. Надоело, видать, людям в клавиши тыкать. С удовольствием забытые ремёсла осваивают — и горшки лепят, и корзинки из бересты плетут, и молотком по наковальне пробуют, и куколок из льна скручивают.

—  А ты на какие курсы ходишь? Что-то я не вижу ни макраме, ни бисера.

—  На курсы психологической грамотности.

—  Лучше б ты на айкидо пошла...

А через неделю говорит:

— Бросай свои идиотские курсы — я больше не могу чувствовать себя собакой Павлова.

—  Как можно? Гештальт не закрыть. Сквозить будет.

—  Но что-то же может отвлечь тебя от копания в моём подсознательном?

—  Угу. Самба. И румба. И ещё пасодобль... Теперь по воскресеньям мы танцуем в клубе. А в остальные дни дома — отрабатываем элементы и придумываем связки. Я подбираю наряды, Родя — музыку. Видела бы ты, как он теперь куртку снимает или тарелки достаёт!

Тут я не выдерживаю и встреваю с вопросом:

—  А курсы?

—  А курсы я и так бросить собиралась. Хороший психолог — такая же редкость, как хорошая книга. Одни советуют повыбрасывать из своей жизни все трудности под ярлыками «это не то, о чём я всю жизнь мечтал» или «это — токсичный человек». И позитивненьким таким перекати-полем шагать в светлое будущее. Другие учат распознавать тревожность, недолюбленность, страх, зависть и стыд, неготовность быть. Понимать, что это не агрессия, а потребность в любви, или это — перенос и не к тебе относится, а к его маме, или проекция, и ты злишься, значит, не можешь себе позволить такое же поведение. Или просто он — травматик и защищается нападением. И это был твой собственный выбор —  обидеться. И вперёд — тренировать осознание и собственный мазохизм. Улыбаемся и терпим... Танцы гораздо лучше учат прислушиваться и взаимодействовать.

—  Но ведь помогло же. — Не сдаюсь я.

—  Помогло. Только не психология, а колдовство. Я топор зарыла.

— ???

—  Папа, когда увидел нашу коллекцию топориков, обрадовался - дескать, у вашей семьи, как у кошки девять жизней. Случатся трудности там или размолвки — нарекай «топором войны», и —  в землю. Я так и сделала — самый маленький теперь покоится в горшке с фикусом.