Убегая от цифрового мира

Современный мир все больше напоминает отлаженную машину по производству прибыли даже из убытков. Если Римская империя, называвшая себя «миром», олицетворяла власть как идею с монументальными атрибутами и жрецами-трибунами, то современность запрятана в обертку о демократии и рассуждает о правах человека, но и публично их нарушает,создавая спрос на саму концепцию безопасных для «нового глобального Рима и многоликого Карфагена» прав. Человек в этом мире обречён на чувства, описанные в дешёвых романах и показанные в бесконечных однообразных телевизионных шоу. Акт и потенция всего общества (Аристотель впервые использовал этот термин) сводятся к материальному благополучию и чувству превосходства. Материальное благополучие актуализируется тщеславием. Это и есть песочное основание современного социума.

Но краеугольный камень бытия, что был отвергнут конструкторами будущего технополиса, несёт на себе печать смыслов, опровергающих современную концепцию потребления высокотехнологичного комфорта. Во- первых, невозможность потребления всех благ для всех - это неоспоримый факт. Периферия «золотого мира» или лежит в руинах, или умирает с голода. Во-вторых, в самой идее потребления сокрыта ложная приманка: необходимость всё время потреблять создаёт иллюзию полноты времени, которое остаётся от необходимости всё время зарабатывать, чтобы не выпасть в презираемый класс неудачников. Неравенство оплаты труда разоблачает для некоторых саму идею благополучия.

Помните, как у Блока: «Мир не велик и не богат...»

Какой же будет идея цифрового социума? Нечеловеческий фактор, выдаваемый за благо автоматизма личного пространства, подменяет человека в самом человеке. Тождество сущего самому себе, о котором говорил Платон, можно сформулировать по-иному: тождество виртуального и человека в социуме, ставшем приговором и живому человеку, и глубокой старине, и, конечно, традиции. Мифический Китеж-град в этом мире не может быть актуализирован, потому что нет человека, который бы искал встречи с реальным. Где в новом мире технологий находится платоновская пещера, в которой заперт каждый, наблюдающий тени идей предметов на экранах планшета или в глазах собеседующего робота? Не станут ли технологии пещерой разума, если мир предметов уже сейчас успешно заменяется миром виртуальных копий, включая и самого человека? Феноменология будущего - это математика сущего. Слово в этой системе не нужно. Как и эмоциональность - русская тоска об идеальном обществе задохнётся в «умных домах», а их обладатели или сопьются, или утратят себя, или станут роботами комфорта.

В философии настоящего есть такое направление, как акселирационизм - ускорение исторических процессов на пути к постчеловечеству, которое, осознав своё несовершенство, захочет заменить себя технологическим носителем сознания. Существование в качестве механизма, а мы говорим именно о такой форме “смерти”, уже давно описывается футурологами, но как в этом существовании обрести смысл? Нужен ли машине Творец - Господь? Нет, она сама встанет в центр бытия, подменив собою бытие. Онтология сущего превратится в нумерологию настоящего. Иногда кажется, что время и социум - это две стороны одного сюжета о непостижимой вечности, сюжета, который и придуман, чтобы полностью сокрыть от нас вечность. Непроявленность промысла Творца о нас самих для нашего Его понимания очевидна. Струны в теории самих себя, настроенные на лад заблуждений, могут звучать симфонией обмана, и обмана комфортного. В цифровом состоянии мира чувства питаются только количеством, телесное пресекает духовное, а разум погружен в предложенный ему сон, ибо слово не может проявляться в ряду числовых бесконечностей. Эта квадратура круга предполагает разрыв между творением и Творцом и утрату смысла, которые невозможно артикулировать статистической формулой для конкурирующих сторон.

Мы можем представить вечность только как окончание времени. А если представить вечность как завершение страстей, связывающих сущее с бытием в желании взанимного обладания? Завершение всего того, что толкает сюжет истории вперед, а именно, страстей по комфорту, которые стали доминантой сверхусилия. Ведь многие прилагают силы сверх их силы только для того, чтобы повысить степень комфорта временного пребывания их самих в предложенной им кем-то игре за успех? Но почти никто не хочет быть лишенным этого комфорта ради вечного. Неведение?

Когда будет капитализировано всё, даже ожидание счастья и ожидание в пробках на дорогах (хотя, разве ожидание не производит уже сейчас колоссальную добавленную стоимость, например, тем, что торговцы обещаниями предлагают каждому особое описание стандартного счастья в гороскопах и других рекламных брошюрах бытия, а пробки выгодны производителям топлива?), мир лишится человеческого. Да, идея тотальной прибыли захватила человечество и только через цифровую идентификацию сущего всё бытие возможно свести до тождества с количеством. В принципе, даже смерть и боль приносят кому-то прибыль и создают добавочную стоимость (и здесь работают мультипликаторы). Эта внутренняя дуальность бытия - улыбка vs слёзы, которые всегда противостоят друг другу в сюжете мировой истории, да и в индивидуальном их проявлении, оказывает оглушающее воздействие, если осознать мир.

Существует ли такое иное смысловое поле бытия, где идея прибыли не толкает вперед колесо истории? Возможно ли богатство без накопления? Любовь без расчета? Вспоминается диалог из "Часа быка" Ивана Ефремова:

– Главная цель всех наук одна – счастье человечества.

– А из чего оно складывается, ваше счастье?

– Из удобной, спокойной и свободной жизни, с одной стороны. А также из

строжайшей самодисциплины, вечной неудовлетворенности, стремления

украсить жизнь, расширить познание, раздвинуть пределы мира.

– Но это же противоречит одно другому!

– Напротив, это диалектическое единство, и, следовательно, в нем заключено

развитие!"

Диалектическое единство времени не разделить во времени. Это диалог горечи и сладости, боли и комфорта, всего и ничто. Из диалога рождается, а точнее, выковывается будущее, но развитие невозможно тогда, когда всё, абсолютно всё, измеряется прибылью, а значит и цифра становится онтологией. В этом случает нравственность уступит место прагматизму, а парадокс завершится расчетом. Наверное, за наличным бытием должна следовать мера, как писал Гегель. И опять вспоминается Иван Ефремов:

"Красота — это правильная линия в единстве и борьбе противоположностей,

та самая середина между двумя сторонами всякого явления, всякой вещи,

которую видели еще древние греки и назвали аристон — наилучшим, считая

синонимом этого слова меру, точнее — чувство меры."

Как в природе, где граница проявления видимого бытия очерчена мерой - гармонией. Или завершением, если эта мера оцифрована.